[ADRN Special Report] Transitional Justice and Reconciliation in Asia: Country Cases

Hun Joon Kim[1]

Korea University; East Asia Institute

Transitional justice is a government response to past human rights violations. The Asia Democracy Research Network’s research on transitional justice and reconciliation in Asia explored three country cases: South Korea, Sri Lanka, and Taiwan.

The nature and scope of human rights violations in each country varies. Compared to Korea and Taiwan, Sri Lanka’s human rights violations occurred mostly during the civil war with the Liberation Tigers for Tamil Elan. Korea and Taiwan experienced both large-scale massacres during conflicts and everyday systematic human rights violations under repressive authoritarian regimes.

In all three countries, some measures of transitional justice were used to address past atrocities. In Korea, criminal prosecutions, truth commissions, and reparations were mostly used. In Taiwan, truth commissions and reparations were widely used with no distinct accountability measures. In Sri Lanka, with pressure from international society, all measures – criminal prosecutions, truth commissions, and reparations – were proposed and adopted. In all three countries, civil society-led transitional justice projects were also initiated.

Authors found important similarities in three country cases. First, human rights violations in these countries are complex and complicated. Past human rights violations are multilayered with multiple events. The existence of diverse human rights violations over a long period of time complicates transitional justice initiatives. In addition, the involvement or acquiescence of external forces in human rights violations makes transitional justice efforts in these countries complicated.

Second, the authors also found there are important effects of international politics. Large-scale massacres of civilians in each country occurred mostly under the context of Cold War. Both the Taiwanese 2.28 incident and Korea’s three major massacres – the Jeju, Yeosu, and the Korean War – occurred during the early phase of the Cold War. In the case of Sri Lanka, the Cold War provided an important background for the civil war itself. There was, however, another dynamic between international politics and the local transitional justice process after the peace accord. International society constantly pressed Sri Lanka to implement many and diverse transitional justice measures.

Third, human rights violations and transitional justice occurs within the domestic political context. It is mainly because perpetrators are mostly government agents in the military, intelligence agencies or police. In many cases, perpetrators and their supporters still have a close tie with contemporary political elites and play the role of ‘spoilers’. Therefore, addressing the past atrocities necessarily cause disruptions in existing political structure. The ‘politicization’ of transitional justice is an inevitable feature.

At the same time, the authors discovered three important lessons. First, in all three cases, though controversial, some meaningful measures of transitional justice have been adopted and implemented. Those measures were something unimaginable in the past. This reflects the rise of a culture of accountability. It does not mean, however, that truth, justice, or reconciliation has been achieved in every country. As seen in social controversies in each country, the culture of impunity remains strong. Nevertheless, the world, even Asia which has lagged in this trend of making the past human rights violations accountable, experienced a transformative moment.

Impunity for past human rights violations is certainly waning in Asia. With increasing numbers of states introducing transitional justice measures, it is likely to achieve accountability. Accountability has not always been exclusively conceived in terms of retributive justice. Rather, many used restorative measures such as truth commissions and reparations. Truth commissions and reparations have taken place in all three countries.

Second, transitional justice in Asia is ongoing and will continue to be so. In all three cases, controversies around transitional justice measures, revision of laws, and multiple initiatives of transitional justice show that transitional justice is not a once-and-for-all resolution to the past atrocities.

As any other political process, the transitional justice process has ups and downs and its proponents and opponents. Thus the overall impact of transitional justice in each Asian case is somewhat mixed. In Korea, where many transitional justice initiatives were used, scholars generally see the positive impact of the transitional justice process in the long term. All the ups and downs worked together to consolidate democracy and develop human rights. Even controversies, backfires, and failures constituted a part of the big story where transitional justice makes an important difference. However, in Taiwan and Sri Lanka, the relationship between transitional justice and positive outcomes seems less apparent.

Third, authors discovered that transitional justice is a whole-of-nation response. Both civil society and state were involved in the transitional justice process. Within the state, both the legislature and administration were involved in the process. In Taiwan, transitional justice measures were mostly discussed in the Legislation Yuan. The legislative process, however, is not the end of transitional justice measures. In Korea, the legislature, judiciary, and executive cooperated to bring meaningful changes for the victims.

The other important actors were civil society actors. There has been an important contribution from civil society in all three countries. In Korea, civil society actors not only initiated the transitional justice movement but also continued to monitor the government initiatives. Victims and activists for a long time pressed the government to adopt transitional justice measures. In Sri Lanka, a Consultative Task Force (2016), which was a civil society body, worked hard to implement transitional justice measures, which was proposed by the international community. In Taiwan, the victims and civil society actors were active as well.

Comparison between three Asian cases is challenging due to a very different political context of each case. However, it also shows that there are considerable commonalities such as the complex nature of human rights violations and impact of both domestic and international politics. At the same time, juxtaposing three Asian cases reveals that there are important lessons to be learned from comparing three cases. First, although the culture of impunity is still strong, there is an increasing demand for and realization of accountability. Second, the transitional justice process, although not perfect, is an ongoing process with ups and downs. Third, transitional justice in each country shows a whole-of-nation response to the past atrocities. ■

[1] Professor at the Department of Political Science, Korea University

Human Rights Violations and Transitional Justice in South Korea

Hun Joon Kim[1]

Korea University, East Asia Institute

Decades of dictatorial and authoritarian regimes have stifled the voices of the victims, and their families, of gross and systematic human rights violations. Public discussions of past human rights violations began after democratization in 1987, and reached their apex when Kim Dae-jung took office as the eighth president in 1998. Policy measures such as criminal prosecutions, truth commissions, and reparations were adopted by the government, while civil society actively commemorated the victims. Although some measures were praised for their success, others triggered greater ideological tension and conflicts over the past. Korea’s experience, therefore, provides some lessons for other countries undergoing a similar democratic process.

Transitional justice is a government response to past human rights violations (Teitel 2000). Different terms—such as accountability, truth-seeking, reparations, compensation, restoration of victims’ honor, and reconciliation—are used to refer to transitional justice. In 2004, the principle that countries should address past wrongs was officially adopted as an international norm by the United Nations (United Nations 2004). Nevertheless, there are still many controversies over how to implement transitional justice in each country and how to resolve tension and conflicts thereof.

The first step is to study the individual experience of each country and identify the possibilities and limitations of transitional justice. Some governments, think tanks, nongovernment organizations, and scholars in the United States, the United Kingdom, Germany, and the Czech Republic have long begun documenting transitional justice and systematically compared experiences of different countries to draw lessons. (Bickford 2007; CEVRO 2021; Dancy et al. 2014; Sriram and Mihr 2022).

In Korea, transitional justice is translated as guadogi jeongui (Cho 2014), ihaenggi jeongui (Lee 2015), or jeonhwangi jeongui (Kim 2017), but remain obscure terms. While the concept may be unfamiliar to many Koreans, the phenomenon it refers to is not. Transitional justice has been referred to as guageo cheongsam (liquidation of the past affairs), chaekimja cheobeol (punishment for those responsible for past atrocities), huisaengja myeongye hoebok (restoration of the honor of victims) or jinsang gyumyeong (fact-finding or truth-seeking) in lay language even before the post-1987 discussion of historical injustices had publicly begun.

Transitional justice in Korea addresses the sufferings of those, and their families, that were unjustly victimized by the state or through state-supported violence. At the societal level, diverse policy measures have also helped in raising awareness of human rights and of the expected responsibility of the state to protect human rights and address past atrocities. This was possible through government- and civil society-led interventions. For example, the state has made official apologies, amended history textbooks and government documents, made efforts to restore the honor of victims, made reparations through retrials, excavated the remains of victims for honorable commemoration, established memorial foundations, provided financial and social support for the victims and their families, and designated major human rights incidents as national commemoration days.

Transitional justice, however, also revived conflicts by rekindling age-old ideologically sensitive histories. Whether to remove graves of a few “national heroes” out of the National Cemetery owing to their newly discovered pro-Japanese activities; whether to enact the Special Act on May 18 Democratization Movement, which would recognize victims of the massacre as national meritorious persons; opposition to the passage of the Special Act on the Yeosu-Suncheon Incident; and the controversy on the proposed bill in 2020, which eventually became a revised act (Special Act On The May 18 Democratization Movement) to punish acts of spreading false information about the Gwangju 5.18 Democratization Movement are all clear examples of transitional justice that courted great controversy.

This study seeks to comprehensively understand human rights violations and the transitional justice process in Korea. By examining the achievements and limitations of this process, the study further explores lessons from the Korean experience for other countries undergoing a similar process. In the remaining study, first, major human rights violations and transitional justice policies in Korea since the Japanese colonial rule are examined. Second, the achievements and limitations of Korea’s transitional justice measures are analyzed. Third, the wider implications of this discussion are discussed.

1. Human Rights Violations and Transitional Justice in South Korea

The modern history of Korea follows the periods of liberation from Japanese colonialism (1910–1945); rule of the US Military Government in Korea (1945–1948); the Korean War (1950–1953); Rhee Syng-man’s dictatorial regime (1948–1960); the Second Republic after the April 19 Student Revolution (1960–1961); the May 16 Military Coup and military dictatorship of Park Chung-hee (1961–1979); the assassination of Park Chung-hee by his subordinates, and the short-lived democratic period called Seoul Spring (1979); the December 12 Military Coup of Chun Doo-hwan and Roh Tae-woo, and their brutal suppression of the May 18 Gwangju Democratic Movement, which followed a repressive authoritarian regime (1980–1987); and the nationwide democratic movement known as the June Democratic Movement in 1987, which finally culminated into full democratization.

Throughout this period, many human rights violations occurred, including mass killings, torture, arbitrary detention, forced disappearances, suspicious deaths, and judicial and extra-judicial killings. The victims and family members have continuously demanded the government an investigation for the truth, punishment of those responsible, reparations, and restoration of the victims’ honor. However, their demands were mostly suppressed under the rule of military leaders, Park Chung-hee, Chun Doo-hwan, and, to a lesser extent, Roh Tae-woo, who claimed that the victims—and even their family members—were “communists.” Furthermore, students and activists who helped and advocated on the victims and family members’ behalf were targeted as well.

As a result, a proper investigation could only begin after the 1987 institutional democratization, and more specifically, after the civilian government of Kim Young-sam was established in 1993. Some argue that a genuine and meaningful transitional justice process began only after 1998 when President Kim Dae-jung took office. Their view is that the first civilian government of Kim Young-sam was a vestige of the military dictatorship and authoritarianism, as it was established with the cooperation of the Democratic Justice Party, a ruling party during the authoritarian regimes. Nonetheless, even with the limitations, some progress was made under the Kim Young-sam administration. For example, the special law was enacted to address the Geochang Massacres, which occurred during the Korean War and military generals Chun Doo-hwan and Roh Tae-woo were convicted for their crimes.

The transitional justice process included many administrative and judicial measures, such as criminal trials, reparations, and truth commissions, with the last being the most frequently practiced.

1.1. Human Rights Violations under the Japanese Colonial Rule

Japanese colonial rule, marked by political repression and economic exploitation, ended in 1945. Korean suffering was exacerbated during and after World Wars Ⅰ and Ⅱ. In 1919, a nationwide independence movement known as the March 1 Independence Movement ended in brutal suppression by the Japanese authority, which left 7,500 Koreans dead, 16,000 wounded, and 47,000 arrested. The Japanese forces brutally killed innocent civilians and burned their houses and churches, which was also known at that time as the Jeamri Massacre. Four year later in 1923, the Great Kanto Earthquake took place in Japan. During this period, Japanese vigilante groups, under the auspices of the Japanese government, accused Koreans living in Japan of terror and arson, and killed 6,000 to 20,000 civilians.

Koreans suffered the most since the beginning of the second Sino-Japanese War (1937) until Korea’s liberation in 1945. During this period, Korea became a reservoir of labor and resources for the Japanese military and industry. Thousands of Korean women were forced to work as sex slaves, known as “comfort women,” for the Japanese military and some 140,000 men and women were victims of forced labor (60,000 in the military and 80,000 in industry). Many independence movement activists, armed resistance groups, religious leaders, and nationalistic educators both in the Korean mainland and overseas (mostly, in China and Manchuria) were constantly monitored, arrested, tortured, and killed.

Shortly after the Republic of Korea was established in 1948, Special Act 3/1948 created the Special Committee and Court to investigate and punish collaborators with the Japanese colonial rule. Sang-Deok Kim, a respected leader of the independence movement, headed the ten-member Committee, which had its own enforcement unit and ten regional offices. The Special Court was composed of sixteen judges with authority to sentence collaborators to death for crimes of treason or murder. Within four months, the Committee arrested 305 suspects and named 1,000 others it planned to investigate. It was the first modern effort to address the past affairs in Korea and many supported and were highly enthusiastic with the new initiative.

However, the Committee and Court were doomed to fail because they lacked the support of President Rhee Syng-man’s government, which included many colonial-era elites who themselves were collaborators. Rhee Syng-man was the Committee’s most vocal opponent, refusing to remove identified collaborators such as Roh Deok-sul from his administration. With his protection, collaborators vehemently accused the Committee and Court members of being “communists” who threatened national security by unearthing the past. The members of the Committee and Court were constantly under the threat of assassination, and in 1949, the police even raided their offices. The activities of the Committee and Court withered owing to strong resistance from powerful collaborators and a lack of support from Rhee Syng-man. With the outbreak of the Korean War, the Special Act was annulled in 1951. As a result, the Committee investigated 688 collaborators and prosecuted 293, while the Court considered 79 cases and convicted only 10 collaborators.

Because of this first transitional justice institution’s total failure, the issue of collaborators consistently reemerged after democratization. At the request of civil society groups, the Special Committee for the Investigation of Pro-Japanese Collaborators was established by the Special Act 7203 in 2004. The eleven-member Committee, headed by history professor Seong Dae-gyeong, had a mandate limited to investigating and identifying collaborators. In 2010, the Committee published its report, consisting of 25 volumes of 21,000 pages in total and naming 1,005 collaborators. Many of the former collaborators were already deceased by the time the report was published, but there are continuing debates whether those who were registered as national meritorious persons should be delisted or whether those who were buried in the National Cemetery should be relocated.

Furthermore, the Investigative Commission on Pro-Japanese Collaborators’ Property was created by the Special Act 7769 in 2005. The nine-member Commission was headed by Kim Chang-kuk, a prominent human rights lawyer. The Commission had a four-year term and was mandated to investigate the properties illegally acquired by collaborators and revert them to the state. The Commission investigated 168 collaborators and ordered them to return 1,114 square meters of property worth KRW 211 billion.

Хотя предыдущие меры были направлены на наказание коллаборационистов и конфискацию их незаконно нажитого имущества, существовали также меры, ориентированные на жертв, призванные обеспечить репарации жертвам и членам их семей. Комитет по поддержке жертв мобилизации за рубежом и расследованию принудительного труда в период японского правления был создан Специальным законом 10143 в 2010 году путем объединения Специального комитета по расследованию принудительного труда в период японского правления (созданного Специальным законом 7174/2004) и Комитета по поддержке жертв принудительной мобилизации за рубежом во время Тихоокеанской войны (созданного Законом 8669/2008). Комитет завершил свою работу в декабре 2015 года и подтвердил список из 585 937 жертв, включая солдат и гражданских служащих армии, секс-рабынь, шахтеров и других промышленных рабочих. Комитет предоставил компенсации жертвам и поддержку на медицинские расходы.

1.2. Нарушения прав человека во время американского военного правительства в Корее

Инцидент на Чеджудо 4.3 и Инцидент в Йосу-Сунчхоне являются репрезентативными случаями нарушений прав человека во время американского военного правительства. Инцидент на Чеджудо 4.3 — это серия вооруженных коммунистических восстаний и контрповстанческих действий, которые произошли между 1 марта 1947 года и 21 сентября 1954 года в районе горы Халла на острове Чеджудо, расположенном к югу от Корейского полуострова. Восстание под руководством коммунистов в апреле 1948 года и последующая контрповстанческая кампания привели к затяжной партизанской войне на острове Чеджудо. Контрповстанческие действия были чрезвычайно жестокими, включая массовые убийства, аресты, задержания, пытки и принудительное переселение, в результате которых погибло около 30 000 человек (Комитет 4.3, 2003, с. 381).

Инцидент в Йосу-Сунчхоне, произошедший в 1948 году, и Инцидент на Чеджудо 4.3 напрямую связаны. 14-й полк в Йосу и Сунчхоне, провинция Южная Чолла, который должен был отправиться на Чеджудо для военной операции, поднял мятеж в октябре 1948 года. Около 1000–2000 военнослужащих под командованием сержанта Джи Чан Су восстали и захватили два города и прилегающие территории на восемь дней. Во время операций силы контрповстанцев и военизированные группы арестовывали и задерживали всех, кого подозревали в «коммунистической» деятельности или поддержке коммунистов, и казнили на месте около 2000–5000 мирных жителей (Комиссия по установлению истины и примирению, 2010, с. 93).

На сегодняшний день (6 июня 2022 года) общее число жертв Инцидента на Чеджудо 4.3, подтвержденное правительством, составляет 15 830 человек, из которых около 11 094 погибли, 4 108 пропали без вести, 286 пострадали от физических и психических травм, а 342 были заключены в тюрьму (Фонд мира Чеджудо 4.3, 2022). Комитет также признал 82 616 членов семей погибших жертвами. Однако, по оценкам комитета, фактическое число жертв составит не менее 25 000 человек, поскольку цифра 15 830 основана на рассмотрении индивидуальных заявлений, поданных только выжившими членами семьи. Более 80% нарушений прав человека были совершены военными, полицией или ультраантикоммунистическими правыми организациями, такими какСеобок Чхоннёндон(Северо-западная молодежная группа) (Комитет 4.3, 2003, с. 388).

В отношении Инцидента в Йосу-Сунчхоне Комиссия по установлению истины и примирению подтвердила, что 1340 человек стали жертвами незаконных казней со стороны государства. Однако, как и в случае с Инцидентом на Чеджудо 4.3, эта цифра представляет только одобренные случаи подачи индивидуальных заявлений, и в результате семьи, не имевшие выживших родственников или не желавшие быть признанными жертвами из-за социального клейма, были исключены. Комиссия оценивает число погибших примерно в 2000–5000 человек (Комиссия по установлению истины и примирению, 2010, с. 93–94).

Однако надлежащего расследования не проводилось ни диктаторскими, ни авторитарными правительствами, которые продолжали утверждать, что они справедливо борются против «коммунистического мятежа». Вместо этого правительство стигматизировало жертв и их родственников какппальгэнъи(красные, то есть коммунисты) илипокдо(мятежники) и подавляло их. И Инцидент на Чеджудо 4.3, и Инцидент в Йосу-Сунчхоне были расследованы Специальным следственным комитетом по массовым убийствам граждан Национальным собранием после Апрельской студенческой революции 1960 года, но это не принесло никаких значимых результатов.

Полевое расследование Инцидента на Чеджудо 4.3 проводилось всего два дня, и даже в этот абсурдно короткий период надлежащего расследования не проводилось. В то время как правительства Пак Чон Хи и Чон Ду Хвана не прилагали никаких усилий для раскрытия правды, семьи жертв и гражданское общество постоянно прилагали усилия. Родственники погибших, студенты и активисты начали чтить память погибших, а некоторые писатели инициировали сбор доказательств и свидетельств массовых убийств. После демократизации студенты, журналисты и активисты подталкивали региональное правительство к расследованию массовых убийств, и в 1993 году было проведено значимое расследование на региональном уровне.

Тем не менее, надлежащие расследования со стороны национального правительства начались только после создания Комитета 4.3 в соответствии со Специальным законом о расследовании Инцидента на Чеджудо 4.3 и чествовании жертв (Закон № 6117, 2000 г.) во время администрации Ким Дэ Чжуна. Для Инцидента в Йосу-Сунчхоне потребовалось еще десять лет, прежде чем в 2005 году при администрации Ро Му Хёна была создана Комиссия по установлению истины и примирению. Инцидент в Йосу-Сунчхоне был включен в мандат Комиссии. Что еще более удивительно, так это то, что прошло еще 17 лет, прежде чем в 2022 году по Специальному закону 18303 был наконец создан национальный независимый комитет по Инциденту в Йосу-Сунчхоне.

1.3. Нарушения прав человека во время Корейской войны

Корейская война оставила глубокий шрам в истории Кореи, не только из-за 640 000 погибших и раненых солдат, но и из-за бесчисленных невинных жертв среди гражданского населения. Массовые убийства гражданских лиц совершались по обе стороны от 38-й параллели северокорейскими, южнокорейскими и американскими военными. Среди значительных случаев — Гечхонская резня, в ходе которой южнокорейская армия убила около 700 южнокорейцев; Инцидент в Ногын-ни, в ходе которого американская армия убила около 400 южнокорейских беженцев; Резня Лиги Бодо, в ходе которой южнокорейские военные, полиция и военизированные группы убили по всей стране не менее 300 000 южнокорейских гражданских лиц; судебные процессы и приговоры в народных судах, проводившиеся в оккупированных районах северокорейскими военными и их пособниками; массовые убийства как в Северной, так и в Южной Корее в результате неизбирательных бомбардировок американской армией; уничтожение заключенных в тюрьмах после начала войны, в частности в Тэджонской тюрьме; уничтожение пособников после отвоевания Сеула; и Инцидент с Корпусом национальной обороны.

Из всех инцидентов Гечхонская резня была единственным случаем, когда Национальный Собрание, Министерство внутренней безопасности, Министерство юстиции и Министерство национальной обороны сразу после инцидента сформировали совместный следственный комитет с целью раскрытия правды и наказания виновных. Через пять месяцев после инцидента военный трибунал привел к осуждению О Ик Гёна, Хан Дон Сока и Ким Чон Вона по обвинению в массовом убийстве гражданских лиц и сокрытии правды. Однако очень похожий процесс препятствования был начат Ли Сын Маном.

Трое осужденных были немедленно помилованы Ли Сын Маном. С помилованием преступников без каких-либо надлежащих оснований bereaved семьям было чрезвычайно трудно чтить память жертв. Более того, правительство подавляло их деятельность, и поэтому bereaved даже не могли собрать останки своих погибших в течение трех лет (Мемориальный парк Гечхонской резни, 2020). То, как разворачивался этот следственный процесс, оказало огромное влияние на bereaved семьи других гражданских жертв Корейской войны, которые были полностью отговорены от преследования и требования любого расследования, наказания преступников или восстановления чести во время администрации Ли Сын Мана (Ким, 2014).

Борьба за принятие запоздалых мер началась сразу после Апрельской студенческой революции 1960 года, которая свергла Ли Сын Мана и его сторонников. Первая общенациональная ассоциация bereaved семей была создана в 1960 году и потребовала раскрытия правды и восстановления чести для жертв, убитых государством. Ассоциация также раскопала места массовых убийств на основе свидетельств бывших военнослужащих и сотрудников полиции и собрала останки погибших. Они воздвигли каменные памятники в честь жертв и основали мемориальные парки и кладбища.

В результате непрерывных усилий в 4-м Национальном собрании был создан Специальный следственный комитет по массовым убийствам граждан. Комитет состоял из девяти членов Национального собрания, включая Чхве Чхона, с целью сбора доказательств массовых убийств и принятия нового закона, требующего от правительства дальнейших действий. Однако bereaved столкнулись с разочарованием, поскольку Комитет провел некачественные расследования и был распущен без каких-либо достижений. Эта неудача была вызвана тем, что он был сформирован 4-м Национальным собранием, где сами законодатели были близки к Ли Сын Ману и иногда представляли военных и полицию, совершивших массовые убийства во имя «военных операций».

Кроме того, усилия ассоциации bereaved столкнулись с серьезной реакцией после Военного переворота 16 мая под руководством генерала Пак Чон Хи. Военные власти широко подавляли движение за переходное правосудие, и лидеры ассоциации были приговорены к смертной казни или пожизненному заключению. Военная полиция жестоко уничтожила мемориальные памятники и кладбища по всей стране (Комиссия по установлению истины и примирению, 2010, с. 77–82). Диктатура Пак Чон Хи длилась долгие 18 лет, и любые обсуждения массовых убийств гражданских лиц во время Корейской войны полностью подавлялись в течение этого времени.

Только после начала гражданского правления Ким Ён Сам вопросы, касающиеся массовых убийств гражданских лиц, снова осторожно обсуждались. Во время своей предвыборной кампании Ким Ён Сам обещал расследование для установления истины и восстановления чести в отношении Гечхонской резни, и в соответствии с Законом о специальных мерах по восстановлению чести лиц, причастных к Гечхонскому инциденту, и т. д. (Закон № 5148, 1996 г.) был создан Комитет по рассмотрению вопросов восстановления чести лиц, причастных к Гечхонскому инциденту, и т. д. [sic].

Комитет возложил ответственность за резню на военных и признал 548 жертв и 785 bereaved. Как явно следует из названия, Закон был принят для всестороннего расследования не только Гечхонской резни, но и других инцидентов массовых убийств, связанных с Корейской войной. К сожалению, однако, bereaved других массовых убийств колебались выдвигать свои проблемы на первый план во время администрации Ким Ён Сам. С одной стороны, это было связано с тем, что жертвы были чрезвычайно осторожны после того, как они испытали серьезную реакцию на военный переворот. С другой стороны, жертвы с подозрением относились к режиму Ким Ён Сам, который все еще состоял из политических деятелей, активно участвовавших в антикоммунистической, военной диктатуре и авторитаризме.

Только после 2000 года bereaved семьи смогли сформировать Национальную ассоциацию bereaved семей гражданских жертв Корейской войны. Жертвы и активисты подталкивали законодателей к принятию закона о создании комиссии по установлению истины, занимающейся исключительно расследованием массовых убийств во время Корейской войны. Однако оппозиционная партия размыла новый закон, наполнив его антикоммунистической и консервативной повесткой дня, такой как расследование коммунистического терроризма, движения за независимость во время японского колониального правления и нарушений прав человека, совершенных враждебными государству силами, то есть Северной Кореей и ее «предполагаемыми последователями» в Южной Корее. Таким образом, Комиссия по установлению истины и примирению была создана в 2005 году с мозаичными мандатами, представляющими компромисс между правящей и оппозиционной партиями.

1.4. Нарушения прав человека диктаторскими и авторитарными режимами

Антикоммунистические диктаторские и авторитарные режимы Пак Чон Хи, Чон Ду Хвана и Ро Дэ У также совершали различные нарушения прав человека. Несмотря на то, что это не были крупномасштабные массовые убийства, такие как Инцидент на Чеджудо 4.3, Инцидент в Йосу-Сунчхоне или Корейская война, многие невинные гражданские лица незаконно арестовывались, подвергались пыткам, задерживались и даже убивались в течение длительного периода времени. Символическим случаем является Майское восстание 18 мая в Кванджу, в результате которого погибло 223 человека, 140 умерли от ран, 448 пропали без вести, 5 928 получили ранения и 2 146 были задержаны и помещены под стражу (Мемориальный фонд 18 мая, 2022). Однако процесс переходного правосудия для Кванджу был долгим и трудным, как и для любых других инцидентов, связанных с правами человека в Корее.

После демократизации Национальный Собрание создал Специальный следственный комитет по Майскому восстанию 18 мая в Кванджу и провел общественные слушания, на которые были вызваны 67 свидетелей, включая бывшего президента Чон Ду Хвана. Безусловно, это не был предпочтительный метод переходного правосудия для действующего президента Ро Дэ У, который также был ответственен за массовые убийства. Он первоначально предложил комитет по репарациям, который бы предоставлял репарации жертвам, но не расследовал бы массовые убийства. Однако жертвы, законодатели и гражданское общество требовали расследования. Публичные слушания стали важным моментом, поскольку впервые бывший президент был расследован Национальным собранием. Публичные слушания стали еще одной вехой для движения за переходное правосудие в Корее.

Тем не менее, Комитет имел много ограничений в то же время. Во-первых, у него не было полномочий принуждать к даче показаний. Более того, Комитет действовал под администрацией Ро Дэ У, который был соучастником преступлений Чон Ду Хвана в Кванджу. В результате, к сожалению, слушания закончились без дальнейшего юридического преследования. Чон Ду Хван принес публичные извинения и пообещал уйти из политики. Однако это не было концом. Продолжались требования расследования правды и наказания виновных.

При режиме Ким Ён Сам адвокаты по правам человека инициировали уголовное преследование против Чон Ду Хвана и Ро Дэ У. В 1995 году Окружная прокуратура Сеула провела расследование и признала, что в 1980 году в Кванджу военными было совершено массовое убийство. К сожалению, однако, прокуроры никого не привлекли к ответственности, абсурдно заявив, что инцидент был результатом военного переворота, который является «высоко политическим действием», выходящим за рамки любого юридического рассмотрения. Несмотря на нелепое обоснование, не было никакого способа довести дело до суда, как только прокуроры решили не предъявлять обвинения.

Граждане яростно боролись против этого исхода и требовали принятия специального закона для отмены прокурорского решения. В то же время был раскрыт тайный фонд Ро Дэ У, и в конечном итоге это привело к принятию Специального закона о Движении за демократизацию 18 мая и т. д. [sic] (Закон № 5029, 1995 г.). В конце концов, Чон Ду Хван и Ро Дэ У были привлечены к уголовной ответственности и осуждены к пожизненному заключению и 17 годам лишения свободы соответственно по обвинениям в мятеже, покушении на убийство старшего офицера и взяточничестве. Оба были помилованы президентом Ким Ён Самом по просьбе избранного президента Ким Дэ Чжуна в 1997 году в качестве жеста примирения.

Во время диктаторских и авторитарных режимов, помимо Майского движения за демократию в Кванджу 18 мая, совершались различные нарушения прав человека, такие как смерти при подозрительных обстоятельствах, насильственные исчезновения, пытки, произвольные задержания, размещение гражданских лиц в государственных учреждениях и внесудебные казни. Во время диктаторского режима Пак Чон Хи, после его «конституции Юсин (возрождающая реформа)» в 1972 году, студенты, профессора, профсоюзные активисты и другие диссиденты, участвовавшие в антиправительственном движении, были арестованы, подвергнуты пыткам, убиты или пропали без вести.

Похищение Ким Дэ Чжуна агентами корейской ЦРУ, подозрительные смерти Чан Чжун Ха и профессора права Сеульского национального университета Чхве Чон Гиля, а также Инцидент с Национальной ассоциацией демократической молодежи и студентов были лишь некоторыми из жестокостей, совершенных диктатурой Пак Чон Хи. Во время администрации Чон Ду Хвана, последовавшей за диктаторским правлением Пак Чон Хи, продолжались случаи нарушений прав человека, такие как лагерь перевоспитания Самчхон, насильственная вербовка, подозрительные смерти в армии, сфабрикованные шпионские инциденты и смерть университетского студента Пак Чон Чхоля в результате пыток утоплением. Были также инциденты, когда враждебные иностранные правительства нацеливались на гражданских лиц, такие как инцидент со сбитым рейсом Korean Air 007 в 1983 году Советским Союзом и взрыв рейса Korean Air 858 в 1987 году, совершенный северокорейскими агентами.

Большинство усилий по переходному правосудию для устранения нарушений прав человека этого периода начались с инаугурации Ким Дэ Чжуна. Под его руководством правящая партия приняла Специальный закон о поиске истины по подозрительным смертям (Закон № 6170, 2000 г.) для расследования правды и восстановления чести жертв. В результате в 2000 году была создана Комиссия по подозрительным смертям, которая проводила расследования в течение двух сроков до ее роспуска в 2004 году. Комиссия расследовала отдельные случаи подозрительных смертей, в которых правительство было тесно вовлечено. Комиссия также расследовала причины смертей, которые были признаны самоубийством или несчастным случаем. Комиссия рекомендовала правительству создать независимую комиссию по правам человека для постоянного мониторинга условий прав человека, и она была создана в 2001 году.

Кроме того, в период с 2004 по 2005 год Национальное полицейское агентство, Министерство национальной обороны и Национальная разведывательная служба (бывшая корейская ЦРУ) самостоятельно создали следственные комиссии для изучения нарушений прав человека, совершенных их организациями. Значительно позже, в 2017 году, прокуратура, которая была самым нерешительным государственным учреждением, учредила собственную комиссию по установлению истины для расследования своих прошлых злодеяний.

Комиссия по установлению истины и примирению расследовала нераскрытые подозрительные смерти и случаи исчезновений в 2005 году, а Комиссия по подозрительным смертям в армии была отдельно создана в 2006 году для проверки подозрительных смертей в армии.

2. Достижения и ограничения процесса переходного правосудия в Корее

Меры по переходному правосудию затрагивали общество в целом, а также жертв и bereaved семьи в течение длительного времени. Этот процесс ни в коем случае нельзя назвать гладким. Различные препятствия отговаривали жертв от действий и мешали эффекту их инициатив. Переходное правосудие не всегда приносило положительные результаты в Корее, и его результаты колебались. Однако исследование последних 20 лет с 2000 года, когда переходное правосудие было впервые предпринято должным образом, показывает, что переходное правосудие выполняло важную социальную функцию в Корее.

2.1. Позитивное влияние переходного правосудия: укрепление культуры и институтов защиты прав человека и демократии

Переходное правосудие помогает формировать и укреплять системы и культуры, защищающие права человека и демократию. Больше, чем любая другая страна, Корея пыталась разрешить прошлые нарушения прав человека, используя различные (устанавливающие факты/компенсационные/следственные) комитеты, уголовные и гражданские суды, а также программы компенсации/репараций. Правительство прилагало усилия для извинений, пересмотра учебников и официальных документов, восстановления чести жертв и предоставления репараций, увековечивания памяти жертв и эксгумации их останков, создания мемориальных фондов, поддержки жертв и bereaved семей, а также назначения национальных дней памяти (Ким, 2017). Эти усилия в целом разрешили несправедливость, причиненную жертвам, и повысили осведомленность общественности о правах человека. Национальная комиссия по правам человека Кореи или мемориальные/исследовательские фонды (например, Фонд мира Чеджудо 4.3), созданные по рекомендациям различных комитетов, защищают права человека и предотвращают очернение прошлых нарушений прав человека.

Конечно, внутренняя оценка эффективности этих усилий по переходному правосудию не очень щедра. С точки зрения жертв и активистов, предпринятые до сих пор усилия недостаточны, и еще многое предстоит решить. Жертвы Инцидента на Чеджудо 4.3 совсем недавно начали получать индивидуальные репарации от правительства и лечение от травм. Однако многие активисты утверждают, что требуется больше заботы и внимания. Установление фактов и отчетность по Движению за демократию в Кванджу 18 мая все еще нуждаются в доработке. Это была первая национальная комиссия по расследованию массовых убийств, но с изменением режимов будущее этой комиссии остается неопределенным. Кроме того, необходимо создать мемориальный фонд и исследовательский институт для гражданских жертв Корейской войны. Комиссия по установлению истины и примирению второго созыва была создана в 2021 году с трехлетним мандатом и возможностью дополнительного годичного продления. Однако, как и в случае с комиссией по Кванджу, эта комиссия может столкнуться со многими препятствиями при консервативном режиме. Тем не менее, достижения переходного правосудия до сих пор должны быть объективно и отдельно оценены.

2.2. Позитивные эффекты продолжающихся споров: взаимное взаимодействие переходного правосудия

Хотя корейцы, похоже, сильно разделены по вопросам переходного правосудия по идеологии, политической ориентации, региону, возрасту и полу, в ходе процесса переходного правосудия в Корее был достигнут минимальный общий знаменатель. Следующие события хорошо иллюстрируют состояние переходного правосудия в Корее.

В 2020 году президент Мун Чжэ Ин посетил поминальную службу по жертвам Инцидента на Чеджудо 4.3. В своей поминальной речи президент Мун подчеркнул, что «международно установленные универсальные стандарты» будут применяться к разрешению Инцидента на Чеджудо 4.3. На следующий день Чосон Ильбо, ультраконсервативное СМИ, утверждало, что «государство должно должным образом утешать, извиняться и компенсировать любых гражданских лиц, которые несправедливо пострадали», но что те, кто применял насилие, должны быть отделены от таких гражданских лиц.

Интересно, что, хотя две точки зрения на Инцидент на Чеджудо 4.3, безусловно, различны, Чосон Ильбо также считает, что государство должно «должным образом» утешать, извиняться и даже «компенсировать» тех, кто несправедливо пострадал. Общим знаменателем между ними является то, что реакция государства на серьезные нарушения прав человека является «надлежащей» и «международно установленным универсальным стандартом». Упоминание ультраконсервативными СМИ о надлежащем «утешении, извинении и компенсации» для жертв показывает, что корейское общество достигло некоторого уровня согласия по этому поводу.

Нарушения прав человека и переходное правосудие были основными заботами сообщества независимо от идеологической ориентации правительства. Необычно ожесточенная борьба по поводу прошлых событий является доказательством интереса широкой общественности или, по крайней мере, политиков к этой теме. Никогда не было случая, чтобы прошлые нарушения прав человека легко урегулировались или проходили без каких-либо споров.

Например, во время администрации Мун Чжэ Ина возникли споры по поводу законодательства, касающегося Инцидента в Йосу-Сунчхоне и судебных решений по делам японских принудительных рабочих и «женщин для утешения». Во время администраций Ли Мён Бака и Пак Кын Хе споры включалиНимэль Вихан Хэнджингок, символическую протестную песню, посвященную Движению за демократию в Кванджу 18 мая, сокращение поддержки жертв Инцидента на Чеджудо 4.3 и протест против политического соглашения по вопросу «женщин для утешения» с Японией. Поскольку администрации Ким Дэ Чжуна и Ро Му Хёна одновременно вели Президентскую комиссию по подозрительным смертям, Комиссию 4.3, Комиссию по установлению истины и примирению и многие комитеты, связанные с колонизацией, споры возникали каждый раз, когда публиковался отчет или начиналось расследование. Некоторые представляют себе мир без споров по поводу прошлых событий, но это маловероятно. Даже сегодня США продолжают спорить о своем наследии рабства (Босман, 2021; Хартоколлис, 2022).

Подобные дебаты будут продолжаться и при нынешнем правительстве Юн Сок Ёля. Когда у власти находится консервативное правительство, обычно обсуждаются вопросы прав человека в Северной Корее, похищенных и лиц, выполнявших специальные шпионские военные миссии в Северной Корее. Интересно, что продвижение переходного правосудия для одного периода или одного конкретного инцидента повышало ожидания жертв других инцидентов, независимо от идеологической ориентации правительства. Комиссия 4.3 оказала влияние на жертв Движения за демократию в Кванджу 18 мая или жертв даже государственного терроризма со стороны Северной Кореи. Другими словами, опыт установления фактов, репараций/компенсаций, судебных процессов и восстановления чести разделялся внутри сообщества независимо от идеологической ориентации инцидента, региона, преступника и масштаба дела. Переходное правосудие по различным вопросам показало синергетический эффект (Холланда и Ким, в печати).

Однако были и ограничения в процессе переходного правосудия в Корее. Переходное правосудие в Корее прошло через многие осложнения и препятствия. Например, многочисленные инициативы по переходному правосудию при администрациях Ким Дэ Чжуна и Ро Му Хёна внезапно столкнулись с препятствиями с февраля 2008 года по май 2017 года, во время администраций Ли Мён Бака и Пак Кын Хе. Это было возрождение правительства, которое высоко ценило службу военных и полиции и поэтому не сочувствовало жертвам.

Режимы Ли Мён Бака и Пак Кын Хе подавляли переходное правосудие путем упразднения или слияния комиссий по установлению истины и сокращения государственного финансирования и поддержки мемориальных проектов. Хуже того, на протяжении двух режимов военные и полиция, а также антикоммунистические организации, которые до сих пор выступали против переходного правосудия, предприняли множество попыток аннулировать выполнение переходного правосудия посредством конституционных петиций, различных административных судебных процессов и различных кампаний против переходного правосудия. Консервативный режим вернулся с инаугурацией президента Юн Сок Ёля в мае 2022 года. Путь к переходному правосудию снова неясен. Однако, независимо от идеологической ориентации режима, существуют более фундаментальные ограничения для движения за переходное правосудие в Корее.

2.3. Внешние ограничения переходного правосудия в Корее: разделенная система и роль иностранных государств

Самый уникальный аспект Кореи и ее самое большое ограничение — это ее разделение между Севером и Югом. Разделение страны вызывает две проблемы. Во-первых, нарушения прав человека в Северной Корее продолжаются, и до сих пор не было предпринято никаких надлежащих попыток реализовать политику переходного правосудия. Характеристики Северной Кореи, которая сохранила диктатуру Коммунистической партии с последовательными лидерами из семьи Ким Ир Сена, весьма уникальны. Массовые убийства, политические убийства, пытки, насильственные исчезновения, насильственные заключения и принудительный труд — все это имело место. После Великого голода, известного как «Трудный поход» в 1990-х годах, начался новый виток злоупотреблений с исходом беженцев из Северной Кореи, в основном в Китай. Женщины и дети были особенно уязвимы, а Китай, считая их «экономическими мигрантами», принудительно репатриировал их в Северную Корею, подвергая их еще большей опасности.

Переходное правосудие в Северной Корее возникло, когда перебежчики начали говорить о реальности жизни в Северной Корее. Термин «переходное правосудие» был конкретно упомянут в докладе Комиссии ООН по расследованию прав человека в Корейской Народно-Демократической Республике, организованной в 2013 году, и обсуждения установления фактов и наказания виновных также проводились в Корее и других странах. Центр по правам человека Северной Кореи, Рабочая группа по переходному правосудию и Корейский институт национального объединения проводят расследования и готовятся к возможному переходному правосудию, но фактические обсуждения станут возможными только после некоторых ограниченных изменений в Северной Корее.

Во-вторых, разделение Севера и Юга накладывает структурные ограничения на жертв нарушений прав человека в отношении несколько идеологически чувствительных исторических инцидентов. Например, военные долгое время изображали Движение за демократию в Кванджу 18 мая как бунт, поддержанный Северной Кореей и организованный для свержения южнокорейского правительства. Даже некоторые ультраконсервативные комментаторы, такие как Джи Ман Вон, утверждают, что в этом участвовали северокорейские агенты. То же самое относится к Инциденту на Чеджудо 4.3 и Инциденту в Йосу-Сунчхоне, которые начались как восстание и мятеж, организованные местными коммунистическими лидерами. Эти два инцидента долгое время критиковались как «бунт», приказанный или, по крайней мере, поддержанный Северной Кореей. Это мешает проведению нейтральных и объективных расследований. Некоторые предсказывают, что эти инциденты могут быть должным образом оценены только после объединения Южной Кореи с Северной Кореей.

Еще одним ограничением являются нарушения прав человека, которые произошли под присмотром внешних сил, таких как японское колониальное правление или американское военное правительство. В этом случае обсуждение переходного правосудия для устранения прошлых нарушений прав человека легко превращается в текущие дипломатические споры. Хорошо известный пример — решения по японским вопросам «женщин для утешения» и принудительных рабочих, которые вызвали резкую реакцию со стороны японского правительства. Кроме того, поскольку Инцидент на Чеджудо 4.3 также начался под американским военным правительством, неоднократно предполагалось, что США, а не только американское военное правительство, должны нести некоторую ответственность и извиниться перед жертвами. Однако крайне маловероятно, что правительство США отреагирует положительно. После публикации некоторых конфиденциальных американских документов, касающихся Движения за демократию в Кванджу 18 мая, снова возникла вина США. Они утверждают, что жестокое подавление было возможно, потому что правительство США смирилось с тем фактом, что Чон Ду Хван и Ро Дэ У добились власти в результате военного переворота.

Конечно, как видно из споров вокруг Германии и Намибии, а также Франции и Алжира, споры о прошлых нарушениях прав человека между империалистическими странами и бывшими колониями не являются исключительно корейской проблемой. Однако Корея пострадала от уникальной и сложной структуры японского колониального правления, американо-советского военного правительства и международной поддержки и вмешательства в Корейскую войну. В отличие от Германии, Япония до сих пор официально не признала свою военную вину, и ее правительство до сих пор вызывает споры во время визитов премьер-министра и других высокопоставленных официальных лиц в храм Ясукуни. Разделение между Севером и Югом, которое возникло из-за разделения между Советским Союзом и США, все еще продолжается.

2.4. Внутренние ограничения переходного правосудия в Корее: долгий путь к примирению

Конечная цель переходного правосудия — достижение социальной интеграции и примирения путем достижения согласия относительно законности и необходимости увековечивания памяти прошлых нарушений прав человека. Меры переходного правосудия, будь то уголовное преследование, комиссии по установлению истины или репарации, должны оцениваться по тому, насколько хорошо эти политические меры достигают этих конечных целей. Однако общество может пересмотреть действительность этих политических мер, если после их реализации обострятся споры и конфликты. Безусловно, сам по себе спор не является негативным явлением. Однако, если существует только спор, и если спор обостряется, а общество не приближается к примирению, тогда следует рассмотреть новый курс действий.

В последнее время в Корее предпринимались значительные попытки примирения в отношении Движения за демократизацию 18 мая в Кванджу и Инцидента 4.3 на острове Чеджу. Лидер консервативной партии и сын Ро Дэ У по отдельности посетили Кванджу и почтили память жертв у монумента. Более того, они публично принесли извинения жертвам и их семьям. Совсем недавно лица, занимавшие низшие должности и причастные к событиям в Кванджу, обратились в недавно созданную комиссию по установлению истины, признали свои преступления, предоставили подробные показания и принесли дальнейшие извинения отдельным жертвам. Безусловно, этих попыток недостаточно, но они являются важной отправной точкой. На Чеджу министры обороны и заместители министра национальной обороны, а также представители Национального агентства полиции, которое было одним из главных виновников массовых убийств, посетили остров и принесли официальные извинения. Как прогрессивные, так и консервативные партии посетили Чеджу, почтили память жертв и приняли участие в совместной поминальной церемонии. Кроме того, семьи жертв и виновники совместно провели поминальные службы в знак примирения.

Однако, несмотря на эти инициативы по примирению, по-прежнему существует резкий раскол в определении деталей политики переходного правосудия. По-прежнему существуют глубокие разногласия относительно того, как должным образом реагировать на Японию по вопросам «женщин для утешения» и принудительных рабочих. Ожидается, что новое правительство Юн Сок Ёля нормализует отношения между Кореей и Японией, и жертвы и активисты обеспокоены тем, что законные требования Кореи о переходном правосудии могут быть скомпрометированы. Как упоминалось, в связи со сменой режимов текущие расследования Инцидента в Йосу-Сунчхоне, Движения за демократизацию 18 мая в Кванджу и второго срока Комиссии по установлению истины и примирению сталкиваются с неопределенным будущим.

3. Международные последствия процесса переходного правосудия в Корее

Нарушения прав человека в Корее разнообразны и гетерогенны. Поскольку они происходили в течение длительного периода времени, виновники (например, японские империалисты, диктаторы и авторитарные лидеры) и масштабы каждого инцидента различаются. Характер каждого случая (например, нарушения прав, произошедшие во время колониального правления, войны, злоупотребления властью со стороны государственных служащих или нарушения прав, произошедшие в процессе проведения принудительной политики) и масштабы ущерба также различны. Инциденты, в результате которых погибло более 1000 мирных жителей, включают Движение за независимость 1 марта, Массовое убийство при Кантоском землетрясении, Инцидент 4.3 на острове Чеджу, Инцидент в Йосу-Сунчхоне, массовые убийства мирных жителей во время Корейской войны (включая массовое убийство заключенных, Инцидент в Ногынни, убийство коммунистических коллаборационистов, бомбардировки американскими военными и массовые убийства северокорейской армией и ее коллаборационистами) и Массовое убийство в Кочхане. Инциденты, в результате которых погибло 100 человек, включают Студенческую революцию 19 апреля, Движение за демократизацию 18 мая в Кванджу и Реабилитационный лагерь Самчхон.

Существует также множество инцидентов, которые важны, даже если погибло менее 100 мирных жителей. К ним относятся система сексуального рабства японской армии («женщины для утешения»), принудительный труд, Инцидент с Народной революционной партией, похищение Ким Дэ Чжуна агентами ЦРУ Кореи в Японии, подозрительные смерти Чан Чунь Ха и Чхве Чон Гиля, а также подозрительные смерти активистов и студентов, выступавших против правительства, во время обязательной военной службы. Хотя инциденты с большим числом жертв среди гражданского населения сократились после демократизации, нарушения прав человека, такие как пытки и сфабрикованные обвинения в шпионаже, продолжались вплоть до администраций Ли Мён Бака и Пак Кын Хе, известных как Инцидент со сфабрикованным шпионом Ю У Сона.

Масштаб нарушений прав человека и цели переходного правосудия в Корее широки. Они охватывают более 100 лет и географически включают Корею, Японию, Маньчжурию и международные воды. Например, в 1973 году Ким Дэ Чжун был похищен агентами ЦРУ Кореи в Токио, Япония, и отправлен в международные воды Тихого океана. В последний момент операция была прервана из-за вмешательства США. Виновники также разнообразны и включают японских империалистов; корейских диктаторов, авторитаристов и членов демократических режимов; Северную Корею; Советский Союз; и Соединенные Штаты. Поэтому нелегко найти всеобъемлющую модель нарушений прав человека и переходного правосудия или понять их последствия.

Процесс переходного правосудия в Корее является одновременно универсальным и уникальным. Нарушения прав человека существуют в любом политическом сообществе, и человечество пережило общий опыт империализма, колониализма, двух мировых войн и холодной войны. Инцидент 4.3 на острове Чеджу схож с Гражданской войной в Греции, Инцидентом 2.28 на Тайване и массовым убийством 1965 года в Индонезии (Heo 2014; Kim 2022). Поскольку нарушения прав человека универсальны, усилия по их устранению также универсальны. Недавние расовые проблемы в США (например, признание Массового убийства в Талсе и инициатива по репарациям за рабство, инициированная Гарвардским университетом и городом Эванстон), реакция Канады и Австралии на этнические чистки коренных общин, примирение между Германией и Намибией, а также продолжающиеся усилия Германии по принесению извинений жертвам Холокоста и предложению международного примирения (например, визит канцлера Германии Ангелы Меркель в Освенцим в 2019 году) демонстрируют его универсальность.

Однако корейское переходное правосудие также явно уникально. Один из недавних примеров — то, как недавние внутренние решения корейского суда в отношении принудительных рабочих и «женщин для утешения» имели не только внутренние, но и международные политические последствия для чувствительных отношений между Кореей и Японией. Продолжающееся разделение двух Корей также является уникальным фактором. Прошлые нарушения прав человека являются чувствительными вопросами в любой стране из-за характера виновников и жертв, идеологических разногласий и постоянных конфликтов; однако в Корее они, как правило, вызывают необычные политические споры.

При рассмотрении международных последствий переходного правосудия в Корее важно выявить и различить универсальные и уникальные аспекты корейского случая. Однако то, что является универсальным или уникальным в опыте Кореи, следует понимать с осторожностью. Корея развивалась отчасти под влиянием опыта переходного правосудия таких стран, как Южная Африка, Тайвань и Аргентина, а также развития международных норм переходного правосудия, то есть сочетания международных норм в области прав человека, международного гуманитарного права и международного уголовного права. И наоборот, опыт переходного правосудия в Корее будет способствовать созданию новой международной нормы. Основываясь на опыте Кореи, следующие предложения могут быть сделаны странам, рассматривающим возможность внедрения политики переходного правосудия.

Переходное правосудие в отношении деколонизации — это первое предложение. Корея создала комитет для восстановления чести жертв и выплаты компенсаций. Исторический вопрос недавно стал предметом конфликта с Японией из-за недавних решений Верховного суда и постоянного давления со стороны гражданского общества. Это предполагает для стран, сталкивающихся с аналогичными проблемами, что решение прошлых нарушений прав человека может стать дипломатическим вопросом в настоящем. Повышенная осведомленность общественности о правах человека, укрепление демократии и развитие переходного правосудия не всегда идут рука об руку с эффективной внешней политикой и иногда противоречат ей. Однако было бы слишком упрощенно рассматривать переходное правосудие как препятствие для дипломатии. Например, проблема «женщин для утешения» — это не просто колониальный вопрос между Кореей и Японией. Это часть новой тенденции, которая включает развитие прав женщин в международных нормах в области прав человека и новый, ориентированный на жертву принцип международного уголовного и гуманитарного права. Когда все эти аспекты рассматриваются одновременно, может быть достигнут тонкий баланс между переходным правосудием и дипломатией.

Переходное правосудие в отношении нарушений прав человека во время Корейской войны и авторитарного режима — второе предложение. Корея продвигала различные политики для разрешения серьезных нарушений прав человека, произошедших до и после ее освобождения, а также во время Корейской войны и последующих диктатур и авторитарных периодов. В частности, были предприняты усилия по расследованию нарушений прав человека путем параллельного создания различных национальных и региональных, а также частных и государственных комиссий по установлению истины. Это, конечно, встретило критику как пустая трата государственных денег и однажды было высмеяно консервативными СМИ как «Республика комиссий» (Park and Kim 2007).

В Корее сбор фактов и работа комиссий по установлению истины, похоже, проводятся хаотично, без порядка. Однако в долгосрочной перспективе все эти процессы сходятся в позитивном направлении к правам человека, примирению и демократии. Поэтому страны с аналогичными нарушениями прав человека должны продолжать расследования на различных уровнях и вести учет в качестве основы для будущих комиссий по установлению истины, судебных процессов и репараций. Кроме того, этот процесс обеспечит обоснование для реформы крупных влиятельных ведомств, таких как армия, полиция, прокуратура и разведывательные агентства в будущем.

4. Заключение

Переходное правосудие в Корее продолжается и будет продолжаться. Один простой урок из корейского случая заключается в том, что переходное правосудие никогда не является «окончательным» решением исторических обид. С 1948 по 2021 год было принято несколько специальных законов для устранения прошлых нарушений прав человека. Эти законы неоднократно пересматривались для дальнейшего продления мандата или для предоставления лучшего решения, такого как индивидуальная репарация или создание постоянного мемориального института. Одна и та же историческая проблема расследовалась жертвами, студенческими активистами, региональными парламентами, национальным правительством и неправительственными организациями. До или после национального расследования отдельные государственные учреждения отдельно создавали следственные органы для изучения своих собственных, более конкретных правонарушений. В случае Инцидента 4.3 на острове Чеджу, даже после завершения официального расследования, другие частные и государственные организации приступили к последующему расследованию. Таким образом, процесс переходного правосудия никогда не является разовой сделкой.

Конечно, поскольку за длительный период времени было предпринято множество попыток, растет общественная усталость от мер переходного правосудия. В зависимости от идеологической ориентации режима жертвы и активисты также сталкиваются с сильной негативной реакцией и бурными взлетами и падениями. Когда условия были подходящими, группы, выступающие против переходного правосудия, активно предпринимали юридические и политические усилия для отмены переходного правосудия. Однако эти проблемы, как правило, не смогли изменить тенденцию. Мы уже стали свидетелями этого сближения между прогрессивным президентом Мун Чжэ Ином и ультраконсервативной газетой Chosun Ilbo по поводу Инцидента 4.3 на острове Чеджу. В случае с Кванджу лидер консервативной партии преклонил колени перед кладбищем жертв в 2021 году. Президент Юн Сок Ёль принял участие в поминальной церемонии в 2022 году и обязался ежегодно посещать Кванджу.

Как в случае с Чеджу, так и в случае с Кванджу произошло то, что было немыслимо 20 лет назад, а именно официальное признание вины государства и обязательство консервативного крыла общества решить давние страдания жертв. Это, безусловно, прогресс. Однако путь к прогрессу не был ни гладким, ни беспрепятственным. Для жертв Инцидента в Йосу-Сунчхоне и Корейской войны, которые еще не достигли такого уровня общественного консенсуса, путь остается неясным. ■

Список литературы

4.3 Committee. 2003. Отчет о расследовании Инцидента 4.3 на острове Чеджу. Сеул: Национальный комитет по расследованию истины об Инциденте 4.3 на острове Чеджу и чествованию жертв.

______. 2008. Примирение и сосуществование: Белая книга Комитета по Инциденту 4.3 на острове Чеджу/em>. Сеул: Национальный комитет по расследованию истины об Инциденте 4.3 на острове Чеджу и чествованию жертв.

Bickford, Louis. 2007. “Unofficial Truth Project.” Human Rights Quarterly 29, 4: 994-1035.

Bosman, Julie. 2021. “Chicago Suburb Shapes Reparations for Black Residents: ‘It Is the Start.’” The New York Times. March 22. https://www.nytimes.com/2021/03/22/us/reparations-evanston-illinois-housing.html?searchResultPosition=2 (Accessed June 7, 2022)

CEVRO. 2021. “Memory of Nations: Democratic Transition Guide.” http://www.cevro.cz/en/241492-guide (Accessed August 27, 2021)

Cho, Jung Hyun. 2014. “A Study on Transitional Justice in the Context of Reunified Korea.” Seoul International Law Journal 21, 1: 25-42.

Commission on Suspicious Deaths. 2004. A Hard Journey to Justice: Investigation Report of Truth Commission on Suspicious Deaths: Term 2 (July 2003 ~ June 2004) [1]: Occurrences of State violence and Suspicious Deaths. Seoul: Presidential Truth Commission on Suspicious Deaths.

Dancy, Geoff, Francesca Lessa, Bridget Marchesi, Leigh A. Payne, Gabriel Pereira, and Kathryn Sikkink. 2020. “The Transitional Justice Research Collaborative Dataset.” www.transitionaljusticedata.com (Accessed September 19)

Deliberation Committee for Restoration of Honor and Reparation for Persons Involved in Democratization Movement. 2015. White Paper for Democratization Movement – Commissions. Seoul: Deliberation Committee for Restoration of Honor and Reparation for Persons Involved in Democratization Movement.

Geochang Massacre Memorial Park. http://www.geochang.go.kr/case/Index.do (Accessed May 30, 2022)

Hartocollis, Anemona. 2022. “The Major Findings of Harvard’s Report on Its Ties to Slavery.” The New York Times. April 26. https://www.nytimes.com/2022/04/26/us/harvard-slavery-report.html?searchResultPosition=1 (Accessed June 7, 2022)

Hayner, Priscilla B. 2010. Unspeakable Truths: Transitional Justice and the Challenge of Truth Commissions. New York: Routledge.

Heo, Ho-jun. 2014. Greece and Jeju, History of Tragedy and its Aftermath: The Greek Civil War and the Jeju 4.3 and the United States. Seoul: Seonin.

Hollanda, Cristina Buarque de and Hun Joon Kim. “Commissionism,” in Encyclopedia of Transitional Justice, 2nd Edition, edited by Lavinia Stan and Nadya Nedelsky (Cambridge University Press, forthcoming).

Jeffery, Renee and Hun Joon Kim, eds. 2014. Transitional Justice in the Asia Pacific. Cambridge: Cambridge University Press.

Kim, Dong-Choon. 2010. “The Long Road Toward Truth and Reconciliation: Unwavering Attempts to Achieve Justice in South Korea.” Critical Asian Studies 42, 4: 525-552.

Kim, Hun Joon. 2014. Massacres at Mt. Halla: Sixty Years of Truth-Seeking in South Korea. Ithaca: Cornell University Press.

______. 2017. “The Diffusion of Global Transitional Justice Norms and Its impact: A Case of South Korea.” Korean Political Science Review 26, 1: 101-126.

______. 2022. “International Contexts of Transitional Justice in Korea: The Possibilities and Limitations of Regional Diffusion of International Norms,” Journal of East West Studies 34, 1: 105-130.

Lee, Byung-Jae. 2015. “Transitional Justice and Human Rights: A Framework for Causal Effect Analysis.” The Korean Journal of International Relations 55, 3: 85-121.

May 18 Memorial Foundation. http://www.518.org/main.php (Accessed May 30, 2022)

Park, Sin-hong and Yeong-hun Kim. 2007. “Republic of commissions.” Joongang Ilbo, December 7. https://news.joins.com/article/2972037

Sikkink, Kathryn. 2011. The Justice Cascade: How Human Rights Prosecutions Are Changing World Politics. New York: W. W. Norton.

Sriram, Chandra Lekha and Anja Mihr. “The Impact of Transitional Justice Measures on Democratic Institution Building.” https://www.nwo.nl/en/projects/464-11-041 (Accessed June 2, 2022)

Teitel, Ruti G. 2000. Transitional Justice. Oxford: Oxford University Press.

______. 2003. “Transitional Justice Genealogy.” Harvard Human Rights Journal 16: 69-94.

Фонд мира Чеджу 4.3. https://jeju43peace.or.kr/kor/sub01_01_02.do (По состоянию на 6 июня 2022 г.)

Комиссия по установлению истины и примирению. 2010. Комплексный отчет Комиссии по установлению истины и примирению. Сеул: Комиссия по проверке исторических событий для установления истины и примирения.

Организация Объединенных Наций. 2004. «Доклад Генерального секретаря о верховенстве права и правосудии переходного периода в конфликтных и постконфликтных обществах». ООН, документ S/2004/616.

[1]Профессор кафедры политологии Университета Корё

Развитие тайваньского правосудия переходного периода

Чинь-энь У[1], Ши-фэнь Пэн[2]

Академия Синика, Азиатский барометр

1. Введение

В данной статье мы сначала кратко рассмотрим историю политических репрессий на Тайване после Второй мировой войны. Затем мы обсудим развитие политики правосудия переходного периода при каждом президенте после демократического перехода. Следующий раздел посвящен схемам правосудия переходного периода, а также составу и функциям комитетов по правосудию переходного периода. Далее мы опишем общую тенденцию дел «Белого террора», используя Базу данных по правосудию переходного периода Тайваня. В следующем разделе обсуждаются особенности политических расколов на Тайване и их влияние на политику правосудия переходного периода. В заключении мы обсудим некоторые вопросы, которые могут быть далее исследованы в будущем.

Систематически анализируя развитие правосудия переходного периода на Тайване после демократического перехода, мы стремимся выявить уникальные особенности правосудия переходного периода на Тайване. Мы демонстрируем, что этнические и политические расколы между «синими» и «зелеными» побуждают общество и правительство уделять большое внимание социальной и этнической гармонии. Этот фактор, наряду с сохранением формальной правящей партии — КПК — в качестве одной из доминирующих политических сил, формирует последовательность механизмов правосудия переходного периода. Правительство продвигает схемы репараций и амнистии, откладывая при этом политику закрытия правды, люстрации и судебного преследования причастных государственных чиновников. Кроме того, правительство ДПП, обещавшее продвигать политику правосудия переходного периода, преследовало в основном институциональных, а не индивидуальных преступников.

2. Краткая история политических репрессий на Тайване

«Инцидент 228» произошел вскоре после окончания Второй мировой войны и 50-летнего колониального правления Японии. Когда правительство Гоминьдана (КМТ) прибыло на Тайвань, местные тайваньцы и новоприбывшие материковые китайцы имели довольно разные культуры и национальные идентичности. В первой половине двадцатого века тайваньцы пользовались относительно более высоким уровнем законности и порядка, лучшей инфраструктурой и общественными услугами, в то время как Китай страдал от затяжных гражданских войн и десятилетнего японского вторжения. На местах главный исполнительный директор Чэнь И, назначенный правительством в Нанкине, был упрям и недальновиден, и поэтому не мог понять нужды народа. Кроме того, многие чиновники и солдаты правительства КМТ были коррумпированы и недисциплинированны, что привело к чрезвычайно напряженным отношениям между правительством КМТ и местным населением. В экономическом плане из-за гражданской войны на материковом Китае правительство ввело различные меры контроля, промышленное производство было прервано, а уровень инфляции и безработицы был высоким.

Непосредственным поводом для «Инцидента 228» послужило ненадлежащее обращение полиции с делом о контрабанде сигарет. Это привело к тому, что некоторые жители Тайбэя вышли на улицы и протестовали 28 февраля 1947 года. Конфликт быстро распространился по всему острову, превратившись в крупномасштабное политическое и вооруженное восстание. Местные лидеры воспользовались возможностью, чтобы потребовать всеобъемлющих политических и экономических реформ и самоуправления. Во многих частях острова вспыхнули насилие и вооруженные столкновения.

Тайбэй стал эпицентром этого политического шторма, но конфликт распространился почти на все уезды, включая Тайчжун, Цзяи и Гаосюн. На улицах вспыхнуло насилие, многие островитяне и материковые китайцы были убиты или ранены. Поскольку хорошо обученная армия КМТ была заперта в гражданской войне на материковом Китае, местные войска сами по себе не могли эффективно подавить восстания. Позже центральное правительство в Нанкине направило на Тайвань более крупные и лучше оснащенные войска для подавления восстаний. Инцидент закончился, когда солдаты и полиция расстреляли и убили мирных жителей на улицах. Число жертв так и не было точно подсчитано, но оценивается от 1000 до 100 000 человек. Отчет 2021 года «Об истине и правосудии переходного периода Инцидента 28 февраля» (опубликованный Мемориальным фондом 228, Чэнь 2021) показывает, что число погибших и пропавших без вести колеблется от 8 324 до 11 841 человека. Однако, если посмотреть на список репараций жертвам и их семьям, опубликованный Фондом, было всего 686 погибших и 181 случай пропажи без вести.

В отличие от «Инцидента 228», который длился всего три месяца, «Белый террор» продолжался 38 лет. Это включает тысячи судебных процессов, которые проходили в период с 1949 по 1987 год в условиях военного положения. Находясь в период холодной войны, КМТ реализовал специальный уголовный закон — «Положения о наказании мятежников» — с целью искоренения скрытых шпионов и агентов с материкового Китая и ареста их местных союзников. Позже эта серия законов использовалась для преследования политических диссидентов и даже левых интеллектуалов. Более того, закон применялся с малым уважением к надлежащей правовой процедуре и поэтому часто нарушал права человека. Гарнизонное командование Тайваня и другие разведывательные агентства арестовывали, казнили, пытали, избивали и насильственно исчезали местных жителей, конфисковывали имущество для установления полного контроля над островом, что привело к большому числу несправедливых смертей, тюремных заключений, ранений и ущерба имуществу и здоровью. Военные суды рассматривали от 30 000 до 70 000 политических дел, и по оценкам насчитывается 200 000 жертв.

3. Развитие политики правосудия переходного периода на Тайване

Тайваньское правосудие переходного периода в основном началось после отмены военного положения в 1987 году, что ознаменовало десятилетие демократического перехода. КМТ сохранял свою правящую власть до 2000 года. Во время инаугурации президента в 1988 году президент Ли Тэнхуэй призвал народ «забыть прошлое и двигаться вперед». После отмены военного положения постоянно звучали призывы к исправлению судебных ошибок, построению нового конституционного порядка, созыву инклюзивного национального собрания и предложению графика демократических реформ. Например, студенческое движение «Дикие лилии» в 1991 году требовало демократических реформ и роспуска двухпалатной системы Национального собрания.

В ответ на требования общественных движений президент Ли Тэнхуэй продвигал ряд реформ. Одной из них было создание следственного комитета по «Инциденту 228», объединяющего возможности правительства, гражданского общества и академических кругов для проведения крупномасштабного расследования и исследования «Инцидента 228». 28 февраля 1992 года был опубликован «Отчет о расследовании Инцидента 228», который часто считается началом процесса правосудия переходного периода на Тайване. На сегодняшний день Тайвань пережил три смены партий после отмены военного положения. Поэтому в данной статье мы разделяем развитие правосудия переходного периода на Тайване на четыре этапа: с 1988 по 2000 год (президент КМТ Ли Тэнхуэй), с 2000 по 2008 год (президент ДПП Чэнь Шуйбянь), с 2008 по 2016 год (президент КМТ Ма Инцзю) и после 2016 года (президент ДПП Цай Инвэнь).

3.1. 1988–2000 гг. (президент КМТ Ли Тэнхуэй)

Помимо начала расследования «Инцидента 228», вклад Ли Тэнхуэя в правосудие переходного периода также включал объявление амнистии заключенным «Инцидента Формоза» — важного общественного протеста, требовавшего демократических реформ за семь лет до начала демократического перехода, положительный отклик на несколько крупных общественных протестов, требовавших демократических реформ, и принятие трех законодательных актов о репарациях и восстановлении прав политических жертв авторитарной эпохи.

Эпоха Ли Тэнхуэя может быть охарактеризована как период перехода от авторитарного режима к полной демократии на Тайване. Его отношение к правосудию переходного периода менялось в течение 12 лет его правления. В начале он призывал народ забыть прошлое и смотреть вперед. В середине срока, в ответ на давление со стороны гражданского общества, он инициировал меру правосудия переходного периода для жертв и их семей в связи с «Инцидентом 228». Однако только на более поздних этапах его правления он извинился перед политическими жертвами «Белого террора». Эти изменения также сигнализировали об изменении отношения Гоминьдана от отрицания к признанию политических ошибок, допущенных в период военного положения.

Несколько законодательных предложений, поддержанных организациями гражданского общества, также были приняты администрацией Ли Тэнхуэя. Парламент принял три законодательных акта, касающихся правосудия переходного периода: Закон о рассмотрении и репарациях в связи с «Инцидентом 228» (1995 г.), Положения о восстановлении прав граждан, пострадавших в период военного положения (1995 г.) и Закон о репарациях за ошибочные судебные процессы по обвинениям в подстрекательстве и шпионаже в период военного положения (1998 г.). Последние два законодательных акта были связаны с «Белым террором», и все три были предложены законодателями оппозиционной партии и приняты правящей партией.

Сам президент также признал критическую роль гражданского общества в процессе демократизации Тайваня. [3] «Инцидент 228» включал крупномасштабный этнический конфликт и подавление правительством местной элиты за короткий промежуток времени. В отличие от этого, случаи «Белого террора» происходили в течение трех десятилетий в период военного положения; нарушение прав человека государством распространялось во времени и пространстве, затрагивая лиц разного этнического происхождения. Из-за широкого масштаба и продолжительности «Белого террора» выявление и реабилитация жертв этого инцидента относительно труднее по сравнению с «Инцидентом 228». Поэтому усилия Ли Тэнхуэя по правосудию переходного периода для исправления «Инцидента 228» считаются более успешными, чем усилия в отношении «Белого террора» (У 2021).

У (2005) объясняет, почему президент Ли занимался «Инцидентом 228», но не активно занимался правосудием переходного периода авторитарного правления КМТ до конца своего срока. Это во многом связано с его личной жизнью. Ли Тэнхуэй был молодым местным элитным деятелем во время «Инцидента 228». Как видно из его автобиографии, молодежь местной элиты возлагала большие надежды на войска КМТ до их прибытия на Тайвань в то время. Иллюзия вскоре развеялась, и военные репрессии потрясли его. Однако в 1950-х годах Ли Тэнхуэй уже вошел в провинциальное правительство, и, казалось, согласился с мерами социального контроля правительства по предотвращению распространения коммунизма.

В начале своего правления Ли Тэнхуэй начал расследование «Инцидента 228». Была объявлена амнистия заключенным «Инцидента Формоза», и процесс правосудия переходного периода для «Инцидента 228» был инициирован в ответ на призывы гражданского общества. В 1995 году был учрежден Мемориальный фонд «Инцидента 228» для предоставления компенсаций жертвам «Инцидента 228». В 1998 году более крупная схема компенсаций была создана Фондом компенсаций за ошибочные судебные процессы по обвинениям в подстрекательстве и шпионаже в период военного положения (далее — Фонд компенсаций), который был основан Исполнительным Юанем. За 15 лет работы Фонда компенсаций было выделено в общей сложности 19,623 млрд тайваньских долларов (600 млн долларов США) 20 340 жертвам и их семьям, а также было проведено расследование 7 743 политических дел «Белого террора» и предоставлены компенсации.

3.2. 2000–2008 гг. (президент ДПП Чэнь Шуйбянь)

Во время правления Чэнь Шуйбяня Демократическая прогрессивная партия (ДПП) была крупнейшей политической партией, но имела менее половины мест в парламенте. КПК и Народная первая партия (НПП), оппозиция, сформировали коалицию КПК-НПП, известную как «синяя коалиция». Коалиция имела более половины мест в парламенте, что делало восьмилетнее правление Чэнь Шуйбяня правительством меньшинства.

В 2002 году правительство Чэнь Шуйбяня приняло меры по восстановлению репутации жертв «Инцидента 228» и «Белого террора». Жертвы подавали заявления, и те, кто прошел проверку, получали от президента «Сертификаты о восстановлении репутации». В том же году правительство Чэнь Шуйбяня также обозначило два места — «СИЗО Цзинмэй» и «Тюрьма Люйдао» — как объекты исторической несправедливости для увековечения памяти «Белого террора». Несколько лет спустя правительство построило на этих двух объектах Мемориальные парки прав человека, которые впоследствии были преобразованы в выставочные пространства, чтобы показать посетителям, как авторитарные правительства подавляли права человека, и способствовать образованию в области прав человека.

Задачи правосудия переходного периода президента Чэнь Шуйбяня включали расследование незаконных партийных активов КПК. В 2004 году Министерство финансов создало «Специальный комитет по управлению партийными активами как государственными активами» для решения вопросов, связанных с ненадлежащими партийными активами, которые КПК накопила во время своего авторитарного правления. В конце того же года правящая партия (ДПП) попыталась принять в Законодательном Юане «Закон о ликвидации незаконно нажитого имущества политическими партиями», но была заблокирована оппозицией, коалицией КПК-НПП.

Поскольку ДПП не имела большинства мест в парламенте, а проекты правосудия переходного периода не вызывали высокого внимания и поддержки общественности, достижение правосудия переходного периода в этот период было затруднено. Чэнь Шуйбянь в 2007 году сменил название Мемориального зала Чан Кайши на «Мемориальный зал демократии». Однако после возвращения КПК к власти в 2008 году название было возвращено на «Мемориальный зал Чан Кайши». В это время многие предложения Чэнь Шуйбяня по реформе правосудия переходного периода были заблокированы и отложены.

3.3. 2008–2016 гг. (президент КМТ Ма Инцзю)

Во время администрации Ма Инцзю на Тайване произошло несколько событий в области правосудия переходного периода. В 2009 году правительство выразило готовность возобновить расследование дела об убийстве семьи Линь И-сюн и дела об убийстве доктора Чэнь Вэнь-чэна, оба из которых были известными делами периода военного положения. Прокуратура Высокого суда создала «специальное следственное подразделение» для расследования этих двух дел. Однако расследование снова решило не преследовать ни одного из виновных в убийстве доктора Чэнь Вэнь-чэна. [4] В 2011 году администрация Ма Инцзю учредила Подготовительный офис Национального музея прав человека при Министерстве культуры для надзора за тюрьмой Люйдао и Парками культуры прав человека Цзинмэй, оба объекта являются бывшими тюрьмами и центрами содержания под стражей.

Некоторые тайваньские ученые, занимающиеся правосудием переходного периода, утверждают, что для Ма Инцзю правосудие переходного периода — это всего лишь политическая риторика, лишенная существенного смысла. Ма Инцзю после вступления в должность продолжал ежегодно извиняться перед семьями погибших осужденных по делу 228 и добился некоторого понимания с их стороны. Однако некоторые считают его извинения лишь формальностью и отвергают их (Чэн 2017). На церемонии поминовения 228 в 2021 году мэрия Тайбэя пригласила бывшего президента Ма Инцзю, представителя второго поколения материковых китайцев, принять участие. Однако один из организаторов мероприятия считал, что «Ма Инцзю никогда не выражал сожаления или извинений за Инцидент 228», поэтому они отказались от участия в мероприятии. Услышав эту новость, бывший президент Ма немедленно заявил, что «извинялся 30 лет» за Инцидент 228, и поэтому «очень обижен». Оглядываясь назад, бывший президент неоднократно извинялся от имени Гоминьдана за Инцидент 228 и ошибочно осужденных по делу «Белого террора». Можно также утверждать, что из всех упомянутых политиков он извинялся наибольшее количество раз. Однако на Тайване все еще много людей, которые считают, что извинения «преступников» не были искренними, поскольку они не поддерживали меры, которые исправили бы последствия нарушений прав человека (Тай 2021).

В этот период также появились сторонники увековечения памяти политических жертв «Белого террора» в двух крупных университетских кампусах — Национальном университете Чэн Кун (NCKU) и Национальном университете Тайваня (NTU). 28 февраля 2012 года статуя Чан Кайши в кампусе NCKU была облита красной краской, и было установлено, что эти действия связаны со студенческой ассоциацией NCKU. После инцидента был сформирован «Альянс за удаление статуи Чан Кайши из кампуса NCKU». В июне того же года студенты NTU лоббировали переименование университетской площади, где было найдено тело доктора Чэня, и официальное предложение было внесено в повестку дня административного совещания NTU. В 2013 году предложение студентов NCKU назвать «Нейлоновую площадь» в память правозащитника г-на Найлона Чэна, пионера в защите свободы слова и независимости Тайваня, было отклонено NCKU. В 2015 году NTU официально одобрил переименование университетской площади в «Мемориальную площадь Инцидента доктора Чэнь Вэнь-чэна» в память доктора Чэнь Вэнь-чэна.

3.4. После 2016 г. (президент ДПП Цай Инвэнь)

20 мая 2016 года Тайвань избрал свою первую женщину-президента, доктора Цай Инвэнь, и в третий раз пережил смену власти. После выборов ДПП контролировала как исполнительную власть, так и парламент, что позволило ей продвигать свою повестку дня в области правосудия переходного периода. ДПП сначала приняла «Закон о урегулировании незаконно нажитого имущества политическими партиями и их аффилированными организациями» и создала Комитет по урегулированию незаконно нажитого партийного имущества. В конце 2017 года Законодательный Юань принял «Закон о содействии правосудию переходного периода». В мае 2018 года была официально запущена Комиссия по правосудию переходного периода, а в июле 2019 года Законодательный Юань принял Закон о политических архивах. Этот период ознаменовал новый этап развития правосудия переходного периода на Тайване, который начал заниматься преступниками, выходя за рамки выплаты репараций. Упомянутые два закона и другие законопроекты были направлены на конфискацию ненадлежащего или незаконного партийного имущества, приобретенного в авторитарный период, а также на удаление авторитарных символов, раскрытие исторических истин и расследование преступлений, а также на проведение институциональных исправлений наследия авторитарной партийно-государственной системы (Хираи 2020).

В 2021 году президент Цай Инвэнь предложила следующие три задачи для правосудия переходного периода на Тайване. Во-первых, правительство должно активизировать усилия по организации и публикации политических архивов, особенно архивов разведывательных агентств, чтобы четко раскрыть репрессии и слежку авторитарного правительства за народом. Во-вторых, на основе раскрытия этих политических архивов правительство стремится установить историческую истину. Только восстановив процесс пошаперговых преследований в авторитарный период, публикуя отчеты и предлагая последующие политики и правовые системы, правосудие переходного периода на Тайване сможет положить конец критике «нет преступников, только жертвы». В-третьих, усилить сотрудничество между различными правительственными учреждениями. Например, обсуждение планов репараций, работа с авторитарными символами и забота о пожилых жертвах требуют сотрудничества между различными правительственными учреждениями, помимо Комиссии по правосудию переходного периода.

4. Схемы правосудия переходного периода

Концепция правосудия переходного периода возникла вместе с третьей волной демократизации в 1980-х и 1990-х годах. На Тайване начало усилий по правосудию переходного периода можно отнести к периоду после отмены военного положения в 1987 году. Однако только 18 мая 1992 года были официально отменены два закона, определяющих политические преступления: «Закон о наказании предателей» и «Статья 100 Уголовного кодекса» (преступление мятежа). Этот шаг означает конец «Белого террора» и открывает повестку дня правосудия переходного периода.

Тысячи случаев нарушений прав человека, произошедших в период военного положения (с 1949 по 1987 год) на Тайване, коллективно назывались «политическими делами Белого террора». Точное число политических жертв периода «Белого террора» до сих пор не может быть точно рассчитано. По официальным данным и оценкам правительства, за 38 лет «Белого террора» было более десяти тысяч случаев и более двухсот тысяч жертв (Чиу 2001). В 2021 году Комиссия по правосудию переходного периода Тайваня выпустила «Базу данных по правосудию переходного периода Тайваня», которая собрала данные о лицах, подвергшихся уголовному преследованию в авторитарный период. Общее число дел составляет 13 683, причем некоторые лица были вовлечены более чем в одно дело. Эта база данных является самой полной базой данных осужденных по делу «Белого террора».

С целью восстановления политических, этнических и расовых расколов, вызванных нарушениями прав человека авторитарным правительством, государственная политика стремилась к прощению ошибочно осужденных и пыталась достичь социальной гармонии, примирения и мира. Правосудие переходного периода включает установление фактов, преследование виновных, репарации для осужденных, увековечение памяти, инициативы по примирению и другие институциональные реформы (Бассиуни 1996). Хотя процесс правосудия переходного периода на Тайване развивался в течение последних трех десятилетий, некоторые аспекты развития все еще отстают. Поскольку политические жертвы постепенно умирают, темпы правосудия переходного периода остаются медленными, особенно в аспектах расследования фактов и преследования виновных.

С 1998 года Тайвань находится на пути к демократизации, и первоначальная миссия политики правосудия переходного периода была сосредоточена в основном на компенсации жертвам политических репрессий, а не на преследовании виновных и раскрытии правды. Это явление тесно связано с постепенным и умеренным путем Тайваня к демократизации, который уделял большое внимание социальной гармонии и залечиванию крупных исторических ран. В такой социальной атмосфере ранние организации правосудия переходного периода на Тайване в основном были направлены на достижение компенсации и увековечения памяти жертв, включая Мемориальный фонд «Инцидента 228» и Фонд компенсаций за ошибочные судебные процессы по обвинениям в подстрекательстве и шпионаже в период военного положения. Схемы компенсаций в раннем правосудии переходного периода Тайваня включали денежные компенсации и восстановление репутации, побуждая людей «смотреть вперед» и подчеркивая социальное прощение, терпимость, инклюзивность и гармонию.

Фонд компенсаций расследует преследования, которым подверглись жертвы несправедливости, и предоставляет компенсации. Принятие компенсации в качестве основного механизма правосудия переходного периода было главной особенностью правосудия переходного периода на Тайване за последние 30 лет. Однако многие люди, имеющие право на получение компенсации, еще не подали заявления. Право на получение компенсации имели те, кто был ошибочно осужден, заключен в тюрьму или казнен. Многие люди умерли на этапе допроса полицией, а также были случаи, когда трупы появлялись в неожиданных местах и ​​позже были признаны самоубийствами. Жертвы в этих случаях не имели права на компенсацию. Были также случаи, когда члены семей не могли предоставить доказательства, подтверждающие причину смерти своих близких, и поэтому не могли получить компенсацию.

С 1950-х по 1998 год средний возраст этих жертв составлял более 80 лет. В дополнение к годам, проведенным в тюрьме, и конфискации имущества, большинство этих жертв жили в бедности и пережили тяжелую жизнь. Поэтому жертвам и их семьям была предоставлена компенсация в размере до 6 миллионов тайваньских долларов (около 200 000 долларов США), а также частые визиты и забота для целей расследования, проведение памятных мероприятий и т. д. Сообщения от получателей компенсации создают положительный образ правосудия переходного периода Тайваня. Однако некоторые ученые (У 2005) критиковали отношение правительства к пренебрежению правдой и сосредоточению внимания на денежных компенсациях, утверждая, что это не изменилось даже после прихода ДПП к власти в 2000 году. Главной особенностью трансформационного правосудия Тайваня является акцент на социальной гармонии.

Ситуация не изменилась после того, как ДПП взяла под контроль как президентство, так и парламент. В День прав человека 2016 года президент Цай Инвэнь публично пообещала в течение трех лет разработать первый национальный «Отчет об истине о Белом терроре», но на момент написания этого текста он не был опубликован. Напротив, в январе 2022 года Исполнительный Юань принял проект поправки к некоторым положениям «Закона о содействии правосудию переходного периода» и проект «Положения о восстановлении прав осужденных за государственные противоправные действия в период авторитарного правления» для увеличения суммы компенсации тем, кто ошибочно пострадал от смертной казни, с 6 миллионов до 12 миллионов тайваньских долларов. Эта ситуация, по-видимому, подтверждает вышеупомянутую научную оценку правосудия переходного периода Тайваня.

Фонд компенсаций, созданный Исполнительным Юанем в 1998 году, провел расследование и соответствующим образом компенсировал тысячи политических дел. До своего роспуска в 2013 году он играл важнейшую роль в ранней истории правосудия переходного периода Тайваня. После прихода к власти правительства ДПП в 2016 году и начала продвижения «Закона о содействии правосудию переходного периода» и «Закона о урегулировании незаконно нажитого имущества политическими партиями и их аффилированными организациями», они соответственно учредили Комиссию по правосудию переходного периода и Комитет по урегулированию незаконно нажитого партийного имущества.

В 2017 году Законодательный Юань принял Закон о содействии правосудию переходного периода. В следующем году была официально создана Комиссия по правосудию переходного периода. Комиссия по правосудию переходного периода представляла собой целевое вторичное независимое агентство при Исполнительном Юане Тайваня, которое отвечало за задачи, связанные с правосудием переходного периода. Она была создана на основании Закона о содействии правосудию переходного периода. Основная цель — планирование и содействие восстановлению исторической правды, открытие политических архивов, содействие социальной примирению и конфискация незаконно нажитого партийного имущества. В соответствии с этим законом срок полномочий Комиссии по правосудию переходного периода составлял два года, который мог быть продлен при необходимости с согласия премьер-министра Исполнительного Юаня. Срок полномочий был продлен дважды, и ее задачи были завершены в мае 2022 года. Затем Комиссия была распущена в соответствии с этим законом.

Комиссия по правосудию переходного периода представляла собой комитет, состоящий из девяти комиссаров. Комиссары включали председателя, заместителя председателя, трех штатных комиссаров и четырех внештатных комиссаров. Закон предусматривал, что в одной политической партии должно быть не более трех комиссаров, а женщин — не менее трех. Законодатели и члены Контрольного Юаня не имели права одновременно занимать должность комиссара этого комитета. Девять комиссаров номинировались премьер-министром Исполнительного Юаня и назначались после одобрения законодательной власти. Во время исполнения своих обязанностей члены не имели права участвовать в деятельности политических партий.

Основная работа Комиссии по переходному правосудию включала архивные исследования, восстановление исторических фактов и подготовку докладов о «Белом терроре» на Тайване. Комитет также обладал следственными полномочиями и мог запрашивать у соответствующих ведомств, групп или отдельных лиц предоставление файлов, книг и доказательств, а также мог по собственной инициативе расследовать дела или передавать конкретные дела другим ведомствам для рассмотрения. Комиссия в основном занималась КПК и имела право национализировать их политические архивы. Для осуществления переходного правосудия в 2019 году Законодательный Юань принял Закон о политических архивах, который стал правовой основой для передачи политических архивов партий на национальный уровень. Комиссии также было поручено удаление символов авторитаризма и обсуждение сохранения и реконструкции «мест несправедливости» времен «Белого террора». Мемориальный зал Чан Кайши находился на первом месте в этом списке.

Другой задачей Комиссии по переходному правосудию было исправление судебных ошибок, пересмотр дел о политических судебных процессах, нарушавших права человека, а также восстановление и компенсация осужденным или их семьям. Комиссия по переходному правосудию расследовала дела времен «Белого террора», и те, кто был несправедливо осужден, могли обратиться в Комиссию с просьбой об аннулировании своих судимостей. Наконец, Комиссия по переходному правосудию создала Базу данных по переходному правосудию Тайваня.

После 2016 года правительство также создало «Комитет по урегулированию незаконно нажитого партийного имущества», который занимается незаконно нажитым имуществом политических партий и их аффилированных организаций. Комитет по урегулированию незаконно нажитого партийного имущества состоит из 11–13 уполномоченных сроком на четыре года, назначаемых или нанимаемых премьер-министром. Назначаются председатель и заместитель председателя, и, аналогично Комиссии по переходному правосудию, число уполномоченных от одной партии не должно превышать одной трети от общего числа уполномоченных, а число женщин-уполномоченных должно составлять не менее одной трети. С момента начала своей деятельности в 2016 году две общественные группы, Национальная женская лига Китайской Республики и Китайская ассоциация помощи и сопутствующих услуг, были идентифицированы как аффилированные организации КПК. Комитет потребовал передачи их незаконно полученного имущества правительству.

Однако общественное доверие к нейтралитету этих двух правовых институтов переходного правосудия не очень высоко. Согласно опросу, проведенному Тайваньским фондом общественного мнения (2020 г.), около 64% тайваньцев не верят, что деятельность Комиссии по переходному правосудию была свободна от политического вмешательства. Этот показатель составляет 69% для аналогичного вопроса, касающегося Комитета по урегулированию незаконно нажитого партийного имущества. В результате, несмотря на абсолютное большинство власти у ДПП с 2016 года, новые предложенные ею меры по переходному правосудию получили негативную общественную реакцию.

5. Дела «Белого террора»

Период «Белого террора» на самом деле не закончился с отменой военного положения в 1987 году. В то же время, однако, Законодательный Юань разработал Закон о национальной безопасности, который предусматривал, что во время действия военного положения уголовные дела, рассмотренные военными судами, могли быть обжалованы или опротестованы, что отсрочило возможность реабилитации многих дел «Белого террора» до XXI века. Когда демократизация Тайваня вступила в третье десятилетие, данные о политических судебных делах авторитарного периода начали раскрываться в Базе данных переходного правосудия Тайваня. Оглядываясь на путь переходного правосудия Тайваня, раскрытие правды о политических судебных делах было весьма ограниченным. Публикация Базы данных переходного правосудия Тайваня раскрыла детали судебных процессов над жертвами. В этом разделе мы описываем общую тенденцию дел «Белого террора» с использованием Базы данных переходного правосудия Тайваня.

Согласно базе данных, граждане Тайваня подвергались суду военными трибуналами в соответствии с Законом о наказании предателей и Статьей 100 Уголовного кодекса. По данным Базы данных переходного правосудия Тайваня и Статистики судебных процессов по делам о мятежах и шпионаже бандитов на Тайване после Второй мировой войны, пик числа обвинительных заключений и судебных процессов пришелся на 1950-е годы. Число осужденных по таким приговорам составило около 10 000 человек.

Таблица 1. Обвинительные приговоры

Источник: База данных переходного правосудия Тайваня, 2022 г.

Рисунок 1. Число осужденных в Базе данных переходного правосудия Тайваня и статистика осужденных по делам о мятежах и шпионаже бандитов на Тайване после Второй мировой войны

Источник: Переработано автором на основе Базы данных переходного правосудия Тайваня, 2022 г.; и Qiu and Xie (2007).

В Базе данных переходного правосудия Тайваня средний возраст обвиняемых в период «Белого террора» составлял 33 года. Обвинительные заключения и судебные процессы в 1950-х годах составили более половины всех политических дел авторитарного периода на Тайване. Среди профессий обвиняемых 16,22% относились к сельскому, лесному, рыбному и животноводческому хозяйству; 13,55% имели военное и полицейское прошлое; а лица с государственным, культурным и образовательным прошлым составили 10,28% и 9,41% соответственно.

В Базе данных переходного правосудия Тайваня было три типа уголовных классификаций: пропаганда коммунизма, пропаганда независимости Тайваня и пропаганда демократии. Большинство осужденных попали в категорию «пропаганда коммунизма», что составило 68,77% данных; «пропаганда независимости Тайваня» составила всего 3,95%. Эти данные случайно совпадают с классификацией Ли Сяофэна (2001) типов политических дел в период военного положения на Тайване. Первая категория, предложенная Ли, — так называемое «борьба с прокоммунистической или левой деятельностью», включая инцидент в Луку 1953 года (36 человек были убиты выстрелами, 97 человек были привлечены к суду, со средним сроком наказания девять лет) и дело вооруженного комитета в Тайчжуне 1950 года (четыре человека погибли в вооруженном нападении, 18 человек были привлечены к суду, девять из них были казнены). Вторая категория — «борьба с движением за независимость Тайваня и пропагандой», включая дело Чэнь Чжисюна 1961 года (смертный приговор) и дело Синтайхуэй 1962 года (главный виновник Чэнь Саньсин был приговорен к пожизненному заключению, которое было позже сокращено, и он был освобожден в 1977 году; остальные 11 были приговорены к срокам от пяти до 12 лет, включая девять несовершеннолетних).

Кроме того, окончательные приговоры, зарегистрированные в Базе данных переходного правосудия Тайваня, включают «смертный приговор», «пожизненное заключение», «тюремное заключение более 15 лет», «тюремное заключение более 10 лет, но менее 15 лет», «тюремное заключение более пяти лет, но менее 10 лет», «тюремное заключение менее пяти лет», «исправительное воспитание» и «оправдательный приговор», которые составили соответственно 13,7%, 2,0%, 5,0%, 19,3%, 17,9%, 12,4%, 22,5% и 7,2%.

Таблица 2. Характеристики осужденных во время «Белого террора» (14 946 дел)

Источник: Реорганизовано автором на основе Базы данных переходного правосудия Тайваня, 2022 г.

6. Уникальные особенности переходного правосудия на Тайване

Отличительной чертой политики Тайваня является этнический раскол или раскол между «синими» и «зелеными». Изначально раскол между «синими» и «зелеными» основывался на конфликтах и недопонимании между материковыми китайцами и коренными тайваньцами. Более того, это борьба между тремя позициями относительно государственности Тайваня — независимость, статус-кво или объединение — и национальной идентичности — тайваньская, китайская или обе. Сторонники «зеленого» лагеря, тайваньские националисты, выступают за тайваньскую национальную идентичность, настаивают на де-юре независимости и тормозят трансграничную экономическую интеграцию. «Синий» лагерь выступает против независимости Тайваня, поддерживает сохранение статус-кво, сохранение китайской идентичности и выступает за более тесную экономическую интеграцию через пролив.

Раскол между «синими» и «зелеными» также влияет на то, как политические партии и люди рассматривают необходимость жестких мер для стабилизации политического режима в период военного положения. В 1950-х годах политические и военные угрозы со стороны коммунистического Китая были огромны и неминуемы. Правительство Гоминьдана потеряло всю свою территорию на материке и бежало на Тайвань в 1949 году. Многие западные правительства ожидали, что Китайская Республика не сможет выжить и что коммунизм вскоре станет единственной доктриной на острове. Корейская война в начале 1950-х годов заставила США признать важность Тайваня в цепи островов Восточной Азии, и они решили помочь Тайваню защитить себя. Вскоре после этого Тайвань пережил бомбардировку Цзиньмэня в 1958 году, когда Китай подверг остров Цзиньмэнь интенсивной бомбардировке в течение двух месяцев. [5] Фактически, количество случаев и суровость наказания были наиболее выражены в этот период авторитарного правления страны. Учитывая этот контекст, некоторые люди, в частности сторонники «синего» лагеря, считают некоторые жесткие меры по стабилизации режима на острове понятными. Конечно, в то время не было надлежащей правовой процедуры для судебных процессов, и многие из осужденных были невиновны. [6]

В 1960-е годы напряженность между коммунистическим и некоммунистическим лагерями ослабла, а политическая и военная ситуация в Тайваньском проливе в основном стабилизировалась. [7] Международные конфликты между двумя лагерями в Восточной Азии все еще существовали, такие как военные конфликты между Северным и Южным Вьетнамом в 1960-х и 1970-х годах и, в конечном итоге, падение Южного Вьетнама в 1975 году, а также конфронтация между Южной и Северной Кореей. Необходимость применения политических репрессий для обеспечения безопасности Тайваня значительно уменьшилась. Репрессии в этот период в значительной степени служили только для обеспечения авторитарного правления.

Короче говоря, при осуществлении переходного правосудия уровень внешней угрозы, с которой Тайвань сталкивался в разные периоды, должен учитываться при оценке степени ответственности, которую должны нести лица, принимающие решения, и правоохранительные органы. Это также послужит основой для исцеления исторических ран. Однако два политических лагеря склонны придерживаться разных взглядов на историю. Избиратели «синего» лагеря в целом считают, что такие меры были необходимы. Учитывая этот контекст, они считают, что кампании переходного правосудия не должны быть направлены против лиц, принимающих решения, и должностных лиц, которые просто выполняли свою работу, и нет необходимости систематически раскрывать содержание политических дел. Напротив, «зеленый» лагерь отвергает этот аргумент и требует большей ответственности за злоупотребления, выступая за создание комиссий по установлению истины. Раскрытие правды связано с ответственностью, которую должны нести виновные.

Несмотря на затяжную борьбу между двумя лагерями, каждая сторона понимает, что другая сторона имела совершенно разный исторический опыт, и в некоторой степени признает это различие. Одним из результатов этнического раскола является то, что общество в целом придает большое значение социальной и этнической гармонии и избегает политики, наносящей ущерб основным интересам и идентичности определенных этнических групп. На Тайване иногда можно услышать аргумент, что цель переходного правосудия — мобилизация ненависти для раскола общества. Более того, широкая общественность не очень воодушевлена реализацией переходного правосудия. Из-за этого правительство неохотно преследует государственных должностных лиц, причастных к политическим делам, и вводит люстрационную политику, и даже колеблется в проведении политики, которая раскрыла бы правду. Кроме того, правительства, сформированные бывшей оппозиционной партией, в основном преследовали институциональных виновников, а не индивидуальных. Когда президент Цай активизировала усилия по реализации переходного правосудия, правительство нацелилось на высших авторитарных лидеров и воздерживалось от преследования должностных лиц среднего и низшего звена. Правительство опубликовало отчеты о расследованиях, которые не были направлены на отдельные случаи. Кроме того, правительство привлекло к ответственности институциональных виновников, таких как Гоминьдан и его аффилированные организации, вместо индивидуальных виновников.

Тесно связанной с этническим расколом является другая особенность политики Тайваня: Гоминьдан выжил как доминирующая политическая сила даже после демократического перехода. Гоминьдан придерживается относительно более позитивного взгляда на жесткие меры, принятые во время военного положения. Кроме того, Гоминьдан опасается, что раскрытие деталей политических дел того периода может еще больше запятнать его имидж и нанести ущерб его электоральным результатам. Прямым результатом является то, что «синий» лагерь заблокировал одни механизмы переходного правосудия, в то время как другие были приняты. Гоминьдан выступает за репарации и амнистии и сопротивляется раскрытию правды, люстрационной политике, возвращению партийных активов и судебным процессам над причастными государственными должностными лицами. Первые две политики смягчают недовольство жертв, избегая раскрытия неприятных деталей, в то время как другие политики, вероятно, нанесут ущерб имиджу и интересам Гоминьдана. В то же время, будучи относительно успешной экономикой, правительство Тайваня может позволить себе оплатить счета. Наряду с озабоченностью социальной гармонией, выживание бывшей гегемонистской партии способствовало формированию последовательности механизмов переходного правосудия путем приоритизации репараций и амнистий при отсрочке усилий по раскрытию правды и деталей судебных процессов.

Ву (2006) упомянул, что по сравнению с другими странами, достижения Тайваня в области переходного правосудия не вызывают гордости. Ву характеризует переходное правосудие Тайваня как «компенсацию жертвам и прощение виновных». Степень, в которой виновные должны нести ответственность, является вопросом морали, моральной линией переходного правосудия. Он процитировал проницательное замечание Хантингтона (1991) о том, что переходное правосудие в странах демократизации третьей волны инициируется сверху, что затрудняет ретроспективное наказание или историческое правосудие. Правительство Гоминьдана продолжало править в течение десятилетия после перехода. Поскольку Гоминьдан продолжал контролировать президентство (1986-1999; 2008-2016) и парламент (1986-2016), он смог заблокировать многие инициативы переходного правосудия. [8]

Цзян (2007), основываясь на определении Международного центра переходного правосудия, предполагает, что конкретная работа по переходному правосудию включает установление истины о прошлом, преследование виновных, возмещение ущерба незаконно осужденным, публикацию мемуаров, примирительные инициативы, институциональную реформу, а также проверку и отстранение от должности злоупотреблявших служебным положением государственных служащих. Взяв в качестве примера работу по переходному правосудию в связи с инцидентом 228 на Тайване, к 2007 году Тайвань (более или менее) установил общую истину о прошлом, предоставил компенсацию незаконно осужденным, опубликовал мемуары и провел мемориальные мероприятия, а также примирительные инициативы и реформировал институты. Однако не было предпринято никаких усилий для преследования виновных, а также для проверки и отстранения от должности злоупотреблявших служебным положением государственных служащих. Одна из прямых причин заключается в том, что инцидент 228 произошел более семидесяти лет назад, и почти все виновные к тому времени уже умерли. Аналогично, большинство случаев «белого террора» произошли в 1950-х годах, в начале эпохи холодной войны. Большинство виновных в то время также умерли или давно ушли в отставку. Действительно, мало прокуроров и судей, которые были вовлечены в преследование диссидентов в 1970-х годах, остаются на своих постах или даже живы. Определенный уровень политических и социальных волнений будет вызван отстранением или наказанием этих людей, и неясно, где установить рамки расследования.

В 2016 году, когда президент Цай Инвэнь вступила в должность, Законодательный Юань принял первый проект Закона о содействии переходному правосудию, а через месяц Комитет по урегулированию незаконно полученных партийных активов начал заниматься партийными активами Гоминьдана. В это время казалось, что существует двусторонний подход к наказанию и примирению с обоих концов спектра (Yeh, 2017). Однако правительство Цай Инвэнь, которое обещало ускорить процесс переходного правосудия, не добилось значительного прогресса в преследовании виновных, а также в проверке и отстранении от должности злоупотреблявших служебным положением государственных служащих. Даже отчет о расследовании «белого террора», обещанный президентом в 2016 году, до сих пор не опубликован. Одна из основных причин заключается в том, что Гоминьдан подал иск, чтобы отсрочить процесс. Другая причина заключается в том, что ДПП не хочет, чтобы общественность воспринимала реализацию переходного правосудия как своего рода политическое преследование и тем самым наносила ущерб своим избирательным результатам.

Переходное правосудие на Тайване после отмены военного положения уклонилось от вопроса о привлечении к ответственности отдельных виновных. Правительство ДПП решило приоритизировать привлечение к ответственности институциональных виновников и отложило преследование отдельных виновников, чтобы избежать социальных волнений. Тайвань не планирует преследовать или чистить отдельных виновников. Правительство ДПП в 2018 году создало Комиссию по переходному правосудию для решения проблемы переходного правосудия. Теоретически, она включает как институциональных, так и индивидуальных виновников. Сосредоточившись на институциональных виновниках, ДПП нацелилась на Гоминьдан, незаконно полученные активы Гоминьдана и социальные организации, связанные с правящей партией в период авторитарного правления. Отдельные авторитарные лидеры давно умерли, и их потомки не участвуют в политике. Высокопоставленные чиновники, которых хвалят за руководство экономическим развитием, мало связаны с действиями двух политических событий и также умерли. Как указано, большинство рядовых государственных служащих, которые применяли законы, почти все умерли. Первая оставшаяся проблема — это несколько судей и прокуроров, которые имели дело с участниками инцидента Формозы в начале 1980-х годов. Правительство ДПП не намерено иметь с ними дело. Более важным вопросом являются символы сильного лидера. К ним относятся памятники, исторические описания и некоторые политические символы. На Тайване борьба с двумя авторитарными лидерами, как правило, затрагивает этническую линию между коренными тайваньцами и материковыми китайцами. Правительство предпочитает хранить молчание по этому вопросу.

Следует отметить, что состав раскола «синих» и «зеленых» не является фиксированным, а менялся со временем, влияя на силу двух политических лагерей и формируя общественную поддержку политики переходного правосудия. В 1990-х и 2000-х годах идея переходного правосудия не находила сильного отклика у многих людей. Будучи первым президентом от ДПП, план переходного правосудия Чэнь Шуйбяня не получил значительной политической или общественной поддержки. В тот период большинство людей все еще имели определенный уровень китайской идентичности, и большая часть людей все еще идентифицировала себя с Гоминьданом. Кроме того, опыт быстрого экономического роста в авторитарный период побудил определенный слой общественности одобрить управление Гоминьдана. В результате люди были менее склонны критиковать Гоминьдан. За последнее десятилетие доля людей, идентифицирующих себя как тайваньцы, постепенно стала абсолютным большинством, а доля людей, идентифицирующих себя с Гоминьданом, снизилась. Одной из причин этого может быть то, что молодое поколение получило образование по истории, ориентированное на Тайвань и охватывающее авторитарное правление, версию, совершенно отличную от той, которую получили их родители. Для них Гоминьдан является синонимом старого авторитарного режима. Кроме того, они выросли в демократический период и не испытали быстрого экономического роста в авторитарный период. Они, как правило, не испытывают ностальгии по авторитарному прошлому. Вместо этого они больше подвержены либеральным идеям и не одобряют авторитарные ценности. Короче говоря, в будущем наследие авторитарного правления, такое как памятники, организации и символы, столкнется с большим давлением, требующим их сноса или преобразования.

7. Заключение

До сих пор обсуждение и урегулирование вопросов переходного правосудия в основном сосредоточивались на наследии авторитарного правления Гоминьдана и в значительной степени игнорировали последствия японского колониального правления. Хотя Тайвань находился под японским правлением до конца Второй мировой войны, репарации для тайваньцев, служивших в Императорской японской армии, и для женщин, которых заставляли работать «женщинами для утешения», не были должным образом урегулированы. Немногие политические партии и общественные организации проявляют большой интерес к вопросу о возмещении ущерба за японское правление. Чтобы не раздражать Японию, важного союзника Тайваня, и противостоять военным угрозам со стороны Китая, обе партии на Тайване, в разной степени, похоже, предпочитают опускать этот вопрос. Поскольку большинство жертв стареют, это вопрос, который необходимо решить в ближайшее время.

В данной статье мы в основном сосредоточимся на Тайване. Однако полный смысл опыта переходного правосудия на Тайване может быть точно понят только через межстрановые сравнения. Несколько азиатских стран, таких как Южная Корея, Шри-Ланка, Япония, Филиппины и Индонезия, пережили демократизацию после Второй мировой войны. Сравнительные исследования двух или более стран прольют свет на то, как страны этого региона реализовали переходное правосудие, и предоставят ценные уроки для других стран. ■

Ссылка

Bassiouni, M. Cherif. 1996. “Searching for Peace and Achieving Justice: The Need for Accountability.” Law and Contemporary Problems 59, 4: 9-28.

Caldwell, Ernest. 2017. “Transitional Justice Legislation in Taiwan before and during the Tsai Administration.” Washington International Law Journal 27, 2: 449-484.

Chang-Liao, N. C., & Chen, Y. J. 2019. “Transitional Justice in Taiwan: Changes and Challenges.” Washington International Law Journal 28, 3: 619-644.

Chen, Chun-hung. 2015. “United Nations Principles for Handling Transitional Justice.” в Taiwan Civil Society for the Promotion of Truth and Reconciliation, The Struggle of Memory and Forgetfulness: Volume Two - Remembering the Scar of History. Taipei: Acropolis, 152-154. (на китайском языке)

Chen, Yi-shen, Hua-yuan Hsueh, and Chen-Lung Yang. 2021. 2021 Report on the Truth and Transitional Justice of the February 28 Incident. Taipei: Memorial Foundation of 228.

Cheng, Chung-Lan. 2017. “Taiwan promotes “transitional justice” again. Which other countries have tried it?” BBC News. 14 декабря. https://www.bbc.com/zhongwen/trad/chinese-news-42349290 (на китайском языке)

Chiu, Rong-jeo. 2001. “Review on Political Cases During the Martial Law Period in Taiwan.” в Zixiu Ni ed., Law and History of Political Cases During the Martial Law Period. Taipei: The Compensation Foundation for Improper Verdicts, 143-144. (на китайском языке)

Hirai, Arata. 2020. “Rethinking Transitional Justice in Taiwan from the comparative perspective.” Journal for the Study of the Party Assets 5: 25-61. (на китайском языке)

Hwang, J. Y. 2016. “Transitional Justice in Postwar Taiwan.” В Schubert, G. (Ed.), Routledge Handbook of Modern Taiwan. New York: Routledge, 169-183.

Jiang, Yi-huah. 2007. “Transformational Justice in Taiwan and Its Reflections.” Reflection 5: 64-81. (на китайском языке)

Li, Xiaofeng. 2001. “Types of Political Cases During the Martial Law Period in Taiwan.” в Law and History of Political Cases During the Martial Law Period. Taipei: Compensation Foundation for Inappropriate Rebellion and Bandit Espionage Trial Cases During the Martial Law Consortium. (на китайском языке)

Qiu, Ronghua and Xinru Xie. 2007. “Post-war Taiwan Hakka Political Elites and White Terror Political Events: An Analysis of the Relationship of Hsu Hsin-liang with Three Important Political Incidents.” The Rise and Changes of Democracy in Taiwan" The Second Academic Symposium - Characters and Events Proceedings, Taiwan Provincial Council: 57-60. (на китайском языке)

Shih, Cheng-feng. 2014. “Challenges to Transitional Justice in Taiwan.” Taiwan International Studies Quarterly 10, 2: 36-620. (на китайском языке)

Transitional Justice Commission. 2022. Taiwan Transitional Justice Database. Retrieved April 20, 2022. from https://twtjcdb.nhrm.gov.tw/News/Detail/1048 (на китайском языке)

Tai, Wens (泰溫斯). “Ma Ying-jeou’s lack of sincerity in his apology on 228 is common sense.” Up Media. https://www.upmedia.mg/news_info.php?SerialNo=107280 (на китайском языке)

Wu, Chun-ying. 2021. “A Framework for Transformational Justice in the Lee Teng-hui Era.” в Symposium on Lee Teng-hui and democratization in Taiwan, Taipei, Taiwan. https://www.drnh.gov.tw/var/file/3/1003/img/23/526263652.pdf (на китайском языке)

Wu, Naide. 2005. “Cherish Democratic Assets, Say Goodbye to Authoritarian Era: Transitional Justice and Historical Memory.” в Symposium on Human Rights and Political Events in Taiwan, Compensation Foundation for Inappropriate Rebellion and Bandit Trials during Martial Law (Taipei). (на китайском языке)

______. 2005. “Transition without Justice, or Justice without History: Transitional Justice in Taiwan.” Taiwan Journal of Democracy 1, 1: 77-102.

______. 2006. “Transitional Justice and Historical Memory: The Unfinished Business of Taiwan’s Democratization.” Reflexion 2: 1-34. (in Chinese)

Wu, Rwei-ren. 2015. “Transitional Justice as Politics.” Taiwan Human Rights Journal 3, 1: 93-102. (in Chinese)

[1] Associate Research Fellow, Institute of Political Science at Academia Sinica

[2] Ph.D. student in Sociology, National Cheng-chi University

[3] In President Lee Teng-hui’s opening remarks for the seminar on “The 20th Anniversary of People’s Direct Presidential Election and the Development of Democracy in Taiwan.”

[4] The two cases kept being investigated by the Transitional Justice Committee, which was established in 2018; however, in the press conference about the results of the investigation released in 2020, the committee only came up with the conclusion that “the possibility of the authoritarian government being involved in the cases cannot be excluded.”

[5] The Kinmen Bombings in 1958 was followed by a much smaller scale of bombing that continued until 1979.

[6] Such international political context should also be part of the conversation. So far, this dimension is still missing in the discussion.

[7] Some arguments also state that when the Mutual Defense Treaty between the United States and the Republic of China came into effect in 1955, and thus the political and military security of Taiwan was already ensured.

[8] The experiences of transitional justice in the third wave of democratization are heterogeneous. After the Philippines was overthrown, it did not talk about transitional justice at all; while in Korea, which peacefully transferred its power, active engagement in transitional justice was taken.

The Challenge of Transitional Justice in Sri Lanka

Paikiasothy Saravanamuttu [1]

Centre for Policy Alternatives

Introduction

This chapter will focus on the allegations of war crimes and crimes against humanity made against the government of Sri Lanka (GOSL) and the Liberation Tigers of Tamil Eelam in the course of the twenty-six year long war between them, especially in the last days of the war. It will outline the GOSL position with regard to the political settlement of the conflict, which sets the background for the issue of transitional justice, as well as its attempts through a series of commissions to address the issue, albeit incompletely and inadequately without the seriousness it warrants. The chapter will also look at the activity within the UN Human Rights Council (UNHRC) which has led to a number of resolutions on Sri Lanka, the last expiring in September 2022, which has led to the establishment within the office of the High Commissioner of an accountability project mandated to collect and collate information and evidence relating to the allegations of war crimes and crimes against humanity. The international political dynamics will also be examined. Finally, the conclusion reached is that until there is a paradigm shift in the majority Sinhala community psyche in terms of Sri Lanka as a country founded on the principle of unity in diversity and equality before the law, transitional justice for the victims and their families in the war will remain, broadly speaking, unaddressed.

1. Background

The end of the armed ethnic conflict in 2009 brought the issue of transitional justice to the forefront in Sri Lanka. Transitional justice has come to be seen as integral to reconciliation between communities on the grounds that the culture of impunity has to be reversed and the truth acknowledged.

The war ended with the military defeat of the Liberation Tigers for Tamil Eelam (LTTE) by the forces of the government of Sri Lanka (GOSL). However, the government maintained, as did most other stakeholders, that the military victory over the LTTE had to be followed by a political settlement between the predominantly ethnic Sinhala government and the minority Tamil ethnic community. The previous attempt at a political settlement was ushered in following the Indo-Sri Lanka Accord in 1987, which also led to the stationing of Indian troops on Sri Lankan soil. The political settlement came with the Provincial Council Act of the same year, which established a system of provincial devolution throughout the country and, in the north and east, a merger of the two provinces until a referendum was held in the east to decide on the permanence of the merger. However, the referendum was never held¬—as the President was empowered to postpone it—and the powers of the provincial councils never fully devolved. In particular, land and police powers are yet to be devolved in any province. Subsequent legal action in the Supreme Court abolished the merger of the two provinces and in 2013 the first Provincial Council was elected in the Northern Province. The 5-year term of the Council has ended, but new elections are yet to be held.

On the basis of the inadequacy of the devolutionary powers and the Centre’s control over finances, the argument of Tamil political parties has been for greater devolution and therefore sometimes termed as Thirteen Plus, with the Thirteenth Amendment to the Constitution being the amendment introducing devolution. This demand has been raised in all attempts for constitutional reform and continues to be on the table in the current regime’s attempts at promulgating a new constitution.

Transitional justice for the alleged war crimes and crimes against humanity committed by both GOSL and LTTE forces are associated with the aforementioned political and constitutional demands. The allegations in this respect pertain to the bombing of self-proclaimed no-fire zones and hospitals during the last days of the war, the use of civilians as human shields, and the disappearance of thousands of civilians throughout the nearly three decades of the war. The latter category of the “disappeared” includes those who surrendered to the armed forces at the end of the war. This chapter will focus on the issue of accountability with respect to the above. Other issues of transitional justice relate to reparations, sexual violence and child conscription, land issues, the situation of IDPs, and memorialization of the war dead.

2. Events

In May 2009, at the end of the war, in a joint communique issued by the Sri Lankan President Mahinda Rajapaksa and the UN Secretary-General Ban Ki-moon, Sri Lanka pledged to investigate the aforementioned allegations and to hold those responsible accountable. In the communique, the government:

…reiterated its strongest commitment to the promotion and protection of human rights in keeping with international human rights standards and Sri Lanka’s international obligations. The Secretary General underlined the importance of an accountability process for addressing violations of international humanitarian and human rights law. The government will take measures to address those grievances. (United Nations 2009)

This did not happen, and the UN Secretary-General established a Panel of Experts on Accountability in Sri Lanka headed by the Indonesian politician Marzuki Darusman, with Yasmin Sooka and Stephen Rapp as members. The members of the panel were not allowed into Sri Lanka for investigations, but published their report in March 2011 and found that there was evidence to further investigate alleged war crimes and violations of international humanitarian law. In their report, the experts wrote that:

The Panel’s determination of credible allegations reveals a very different version of the final stages of the war than that maintained to this day by the government of Sri Lanka. The government says it pursued a “humanitarian rescue operation” with a policy of “zero civilian casualties.” In stark contrast, the Panel found credible allegations, which if proven, indicate that a wide range of serious violations of international humanitarian law and international human rights law was committed both by the government of Sri Lanka and the LTTE, some of which would amount to war crimes and crimes against humanity. Indeed, the conduct of the war represented a grave assault on the entire regime of international law designed to protect individual dignity during both war and peace (United Nations 2011).

The Panel’s report led to the GOSL establishing the Lessons Learned and Reconciliation Commission (LLRC) under the former Attorney General C.R. De Silva. Its report of 2011 found that war crimes or violations of international humanitarian law were not part of government policy, but further stated that there could have been particular incidents involving individual members of the security forces which should be investigated (LLRC Report 2011). On August 15, 2013, President Rajapaksa established the Presidential Commission to Investigate into Complaints regarding Missing Persons headed by Judge Maxwell Paranagama and two others (hereinafter referred to as the Paranagama Commission). The scope of this Commission’s mandate was expanded on July 15, 2014 to address the questions of the loss of civilian life in the last phase of the war and the accountability of individuals, groups, or institutions for violations of international law. This expanded mandate is hereinafter referred to as the second mandate. It tasked the Commission to look into matters that were referred to in the LLRC report.

The report of the second mandate of the Paranagama Commission was written by a legal Advisory Council to the Commission comprising international legal experts who benefitted from an expert military report prepared by General John Holmes. The Legal Advisory Council comprised Sir Desmond de Silva, the former United Nations War Crimes prosecutor in Sierra Leone, as Chairman; Sir Geoffrey Nice QC, and Professor David M. Crane. The significance of the report of the second mandate is that it rejects the allegations of war crimes, crimes against humanity, and genocide as part of policy by the GOSL, but acknowledges that further investigations into specific acts should be undertaken. It faults the LTTE for the use of civilians as human shields and attributes major responsibility for the deaths to this. The focus on proportionality in its report and the dismissal of a number of allegations in the Panel of Experts report, especially pertaining to the number killed, has underpinned arguments that this report should be key evidence in support of the Sri Lankan government’s case against the charge of war crimes. In the report, the expert legal advisors stated that they were of the view:

…as found by the LLRC, that there are matters to be investigated in terms of specific instances of deliberate attacks on civilians. These matters must be the subject of an independent judicial inquiry. There are credible allegations, which if proved to the required standard, may show that some members of the armed forces committed acts during the final phase of the war that amounted to war crimes giving rise to individual criminal responsibility (Maxwell Paranagama Commission 2015).

These instances were the “white flag killings” of the Head of the LTTE Political Wing Nadesan and the head of its Peace Secretariat Pulidevan, as well as others who had been given assurances at the highest level that they would not be killed, the alleged executions made in various British TV Channel 4 documentaries, the disappearance of persons who surrendered in the last days of the conflict, and the shelling of hospitals. Finally they concluded:

Whilst noting that the UN Charter places peace and security at a higher level than justice, this Commission is of the view that in order to achieve peace and reconciliation the issue of accountability on all sides of the conflict must be addressed. It is for the political authorities to determine whether a South African-style Peace and Reconciliation Commission without prosecution is the most appropriate mechanism or if the Sierra Leonean model of combining the prosecution of “those who bear the greatest responsibility” coupled with a Truth and Reconciliation Commission will better meet Sri Lanka’s post conflict needs (Maxwell Paranagama Commission 2015).

The failure of the government to launch further investigation brought about the US-led resolution on Sri Lanka at the UN Human Rights Council in 2012, which was followed by two more resolutions. The 2014 resolution called on the Office of the UN High Commissioner for Human Rights to commission a report under its aegis to look into allegations of war crimes and violations of international human rights and humanitarian law. The report, known as the OISL report, was to be submitted to the Council in March 2015, but at the request of the new government in Colombo, submission was deferred to September 2015. The expectation of a robust mandate from the people in anticipation of an adverse report was a factor in the Rajapaksa government’s decision to call for a presidential election. The opposition was not keen on the publication of the report during the general election, especially after their victory in the presidential polls, which were held some months before the general election.

3. The Key September 2015 Resolution 30/1 in the UNHRC

The September 2015 session of the UNHRC marked a watershed in the process of transitional justice. The Foreign Minister of Sri Lanka, Mangala Samaraweera announced to the Council that the GOSL would establish four mechanisms for transitional justice. This included the Office of Missing Persons (OMP), the Office on Reparations, a Truth and Justice mechanism, and an Accountability mechanism¬—all of which were incorporated into a resolution that Sri Lanka co-sponsored. There was immediate controversy regarding the accountability mechanism over issues such as the participation of international actors, including judges and prosecutors. Domestic criticism mounted on the grounds that this constituted a violation of Sri Lanka’s sovereignty. Resolution 30/1 co-sponsored by the government of Sri Lanka promoting reconciliation, accountability and human rights in Sri Lanka, stated the following in operational paragraph 6:

Welcomes the recognition by the government of Sri Lanka that accountability is essential to uphold the rule of law and to build confidence in the people of all communities of Sri Lanka in the judicial system, notes with appreciation the proposal of the government of Sri Lanka to establish a judicial mechanism with a special counsel to investigate allegations of violations and abuses of human rights and violations of international humanitarian law, as applicable; affirms that a credible justice process should include independent judicial and prosecutorial institutions led by individuals known for their integrity and impartiality; and also affirms in this regard the importance of participation in a Sri Lankan judicial mechanism, including the special counsel’s office, of Commonwealth and other foreign judges, defense lawyers and authorized prosecutors and investigators (United Nations Human Rights Council 2015).

This particular paragraph was dismissed by politicians in Sri Lanka on the grounds that it went beyond the constitution of the country and would turn war heroes into war criminals. Leading politicians vowed that they would answer the allegations in person rather than allow a single soldier to face them. Arguments about a Western conspiracy to undermine the Sri Lankan government and of neo-colonialism under the guise of human rights were widely used in the local political discourse.

In response to the inadequacy of information in the public realm regarding transitional justice, the government set up a Consultation Task Force (CTF) in 2016 to ascertain public views on the four mechanisms introduced at Geneva. The CTF was a body entirely of civil society that conducted hearings throughout the country through zonal task forces and through the format of focus group discussions and town hall-style meetings.

Despite initial suspicion and distrust that the CTF was yet another government body to seek public support and not much else, the response improved over time with the CTF receiving some 7,500 submissions. The 900-page final report of the CTF contained over forty-five recommendations and endorsed the view on the basis of opinions expressed by the public. An example of such a recommendation is that the accountability mechanism should have at least one foreign judge on every panel or bench dealing with accountability and, once trust in the judicial system is established for victims and survivors, this could be phased out (CTF 2016). The government deemed the recommendations unacceptable on the grounds cited above and below. The recommendations have largely been unacknowledged by the state.

Whilst the CTF was conducting its hearings, the government decided to go ahead and set up the Office of Missing Persons (OMP) 2016. There are some 22,000 case files of disappeared persons and in order for families to have access to funds and other resources, the government issued Certificates of Absence (COA). This, however, has not been welcomed by the families of the disappeared on the grounds that the COA could constitute acceptance that their loved ones are no longer alive. An additional concern with respect to the OMP is the appointment of certain individuals to the Office due to their past associations and records in previous positions. An Office of Reparations has also been established. However, the remaining mechanisms on accountability and truth and reconciliation are yet to be created.

The Mahinda Rajapaksa regime appeared to be interested in a Truth and Reconciliation Commission and looked to South Africa for assistance. The current president of South Africa, Cyril Ramaphosa, was appointed by then-President Zuma as his Special Envoy to Sri Lanka in 2014. The attractiveness of South African assistance was largely based on a misunderstanding of the South African experience and the belief that amnesty played a key role in it. Amnesty was posited as key to the process by the Sri Lankan regime, arguing that what was needed was restorative as opposed to punitive justice. In the South African case, amnesty was granted to 849 out of 7,112 applications after full confession and testimonies by perpetrators and victims. The South Africans for their part maintained that the TRC could not be cherry-picked from a series of recommendations for a political settlement and reconciliation.

The key mechanism that caused the greatest degree of uproar and outrage was the accountability mechanism and the provision for the proactive participation of international judges and prosecutors. In September 2015, High Commissioner Zeid clearly stated the rationale for international participation when presenting the OISL report. He said:

The levels of mistrust in state authorities and institutions by broad segments of Sri Lankan society should not be underestimated. It is for this reason that the establishment of a hybrid special court, integrating international judges, prosecutors, lawyers and investigators, is so essential. A purely domestic court procedure will have no chance of overcoming widespread and justifiable suspicions fueled by decades of violations, malpractice and broken promises.

The criminal justice system also needs to be strengthened and reformed, so it can win the confidence of the public, but that is a process which will take several years to achieve and needs to be undertaken in parallel to the establishment of a special hybrid court, not in place of it. Indeed such a court may help stimulate the reforms needed to set Sri Lanka on a new path to justice, building public confidence along the way (United Nations Human Rights Council n.d.).

It must be noted, however, that in 2006 President Rajapaksa appointed a Commission of Inquiry also known after its head as the Udalagama Commission to look into 16 egregious and emblematic cases of human rights violations since 2005. In February 2007, an Independent International Group of Eminent Persons (IIGEP) was attached to this Commission to observe its workings. There were no extra-constitutional implications in the establishment of the IIGEP, and a similar mechanism could at least be attached to court proceedings for accountability. The issue is the commitment to make such a mechanism work and the powers of the international group to highlight shortcomings in the process of investigations. The IIGEP noted in wrapping up that:

The IIGEP is of the opinion that there has not been the minimum level of trust necessary for the success of the work of the Commission and the IIGEP. The IIGEP model may be unique. However, experiences associating national and international persons and processes in the past, with the view to harmonizing national practice with international norms and standards, have always relied on confidence and trust for their success…

In a concluding press release, they stated that:

Правительство Шри-Ланки заявило, что председатель IIGEP, судья П.Н. Бхагвати, разъяснил оценку IIGEP о том, что правительство Шри-Ланки не обладает политической волей для обеспечения успеха Комиссии по расследованию. Члены IIGEP поддерживают четкие утверждения своего заключительного публичного заявления и дистанцируются от любых попыток правительства Шри-Ланки переформулировать и переинтерпретировать этот единогласно согласованный текст.

По сути, письмо судьи П.Н. Бхагвати Его Превосходительству президенту лишь выражает очевидное, а именно то, что IIGEP не может знать наверняка, но опасается («опасается»), что политическая воля отсутствует. Прискорбно, что правительство Шри-Ланки продолжает отвлекать внимание от центральной истины в этом вопросе — проблемы безнаказанности за серьезные нарушения прав человека и необходимости того, чтобы Комиссия докопалась до сути этой безнаказанности (Asian Human Rights Commission 2008).

В законодательстве Шри-Ланки нет никаких юридических препятствий для участия иностранцев в следственном процессе. Тем не менее, возражение против этого было сформулировано на основании того, что это нарушит национальный суверенитет, и, что наиболее важно, с политической точки зрения Шри-Ланка не могла согласиться на процесс, в котором герои войны были бы превращены в военных преступников. Это была работа предателей, и с обеих сторон политического спектра звучали протесты о том, что ни один солдат никогда не столкнется с судебным разбирательством по делам о военных преступлениях. Премьер-министр Ранил Викрамасингхе, ныне президент, отметил, что Шри-Ланка не является стороной Римского статута, учредившего Международный уголовный суд, и поэтому он не имеет юрисдикции (Saravanamuttu 2017).

4. Резолюция СПЧ ООН 46/1 от 2021 г.

После смены правительства в результате президентских выборов 2019 года и всеобщих выборов 2020 года, которые ознаменовали возвращение семьи Раджапакса к власти с Готабаей Раджапаксой в качестве президента и двух третями большинства в парламенте, под давлением со стороны местного гражданского общества и международного сообщества продолжались призывы к созданию оставшихся механизмов, предусмотренных резолюцией СПЧ ООН 2015 года. Нежелание нового правительства приступить к выполнению резолюции и их намерение скорее бросить ей вызов привели к принятию еще одной резолюции СПЧ ООН в 2021 году, которая призвала к созданию проекта по обеспечению подотчетности в рамках Управления Верховного комиссара для сбора и обобщения информации о военных преступлениях и преступлениях против человечности в Шри-Ланке. Согласно этой Резолюции 46/1 Совета по правам человека ООН, Совет

Признает важность сохранения и анализа информации, касающейся нарушений и злоупотреблений правами человека и связанных с ними преступлений в Шри-Ланке с целью продвижения подотчетности, и постановляет укрепить в этом отношении потенциал Управления Верховного комиссара по сбору, обобщению, анализу и сохранению информации и доказательств, а также разработке возможных стратегий для будущих процессов привлечения к ответственности за грубые нарушения прав человека или серьезные нарушения международного гуманитарного права в Шри-Ланке, для защиты жертв и пострадавших, и для поддержки соответствующих судебных и иных разбирательств, в том числе в государствах-членах, обладающих соответствующей юрисдикцией… (United Nations 2021)

Чтобы удержать свой сингальско-буддийский электорат, Раджапаксы заняли жесткую позицию в отношении подотчетности, и показательные дела, касающиеся членов вооруженных сил, были отклонены. В одном конкретном случае сержант Ратнайяке был осужден всеми судами за убийство, включая перерезание горла пятилетнему ребенку, но был помилован президентом. Помилование оспаривается в Верховном суде Центром альтернативных стратегий и его исполнительным директором, автором данной статьи. Мемориализация — еще один вопрос, по которому правительство заняло жесткую позицию, запрещая мемориализацию членов семей на севере под предлогом прославления ТЛТЭ.

Тот факт, что Шри-Ланка остается в повестке дня СПЧ ООН, благодаря информации от местного гражданского общества, был единственным мотивирующим фактором для правительства предпринять какие-либо шаги в направлении переходного правосудия. На сессии Совета в марте 2022 года правительство заявило о принятии некоторых мер в этом отношении. Ключевой мерой стало то, что Закон о предотвращении терроризма, действующий 43 года и впервые введенный в 1979 году в качестве временной меры, должен был быть изменен. Критики и другие государства в Совете указали, что предлагаемые поправки не затрагивают сути драконовского законодательства, которое допускает длительное содержание под стражей и способствует пыткам при получении признаний от жертв. Верховный суд Шри-Ланки в ответ на ряд поданных против поправок петиций постановил, что некоторые поправки потребуют двух третей голосов, а некоторые — референдума по всей стране для вступления в силу. Другие критические замечания в Женеве касались усиления милитаризации правительства и управления, назначения неподходящих лиц в созданные механизмы примирения и враждебности по отношению к гражданскому обществу.

5. Взрывы в церквях в Пасхальное воскресенье 2019 года и насилие против мусульман

Помимо тридцатилетней войны, внимание к переходному правосудию в отношении мусульманского сообщества после взрывов в Пасхальное воскресенье 2019 года является оправданным (Saravanamuttu 2022). Эта атака была совершена мусульманскими экстремистами, убившими более 250 человек в церквях и отелях. Однако следует отметить, что насилие против мусульманского сообщества предшествовало зверствам в Пасхальное воскресенье. При президенте Махинде Раджапаксе, когда его брат, нынешний президент Готабая, был секретарем обороны, сингальско-буддийская враждебность была направлена против мусульманского сообщества в ряде районов. Эти нападения и разжигание ненависти возглавлял достопочтенный Гьянасара Тхеро, буддийский монах, возглавлявший Президентскую целевую группу по принципу «Одна страна; один закон» при президенте Готабае Раджапаксе. Достопочтенный Гьянасара Тхеро был признан виновным в неуважении к суду Верховным судом, но был помилован президентом Сирисеной. Нынешнее правительство также подняло вопрос о хиджабе под предлогом безопасности. Реформа закона о мусульманских браках и разводах, который допускает детские браки и полигамию, решительно отвергается консервативными элементами внутри сообщества. Другой проблемой в контексте пандемии COVID-19 было требование, чтобы разрешалась только кремация, а захоронение могло производиться только в одном месте на востоке. Это было сделано вопреки как местному, так и международному медицинскому мнению. В настоящее время захоронение разрешено по всей стране.

6. Вызов

Существует ряд причин для препятствий на пути переходного правосудия в Шри-Ланке. Некоторые из них уже упоминались и связаны с семьей Раджапакса, которая, в частности, представляет себя массам как защитников сингальско-буддийской нации, победивших ТЛТЭ, которые считались самой кровожадной террористической группой в мире, вызвавшей три десятилетия разрушительного вооруженного конфликта. Политическая легитимность Раджапаксов исходит от буддийского духовенства, или Сангхи, и сил безопасности. Ни одна из этих влиятельных групп в политической системе Шри-Ланки не готова рассматривать возможность привлечения к ответственности за военные преступления. Насколько они и другие сингальские националисты считают, что военные преступления — это выдумка остатков сторонников ТЛТЭ и Запада, которые, в свою очередь, зависят от голосов тамильской диаспоры, чтобы оставаться у власти в своих странах. Сурен Рагхаван, специалист по политике сингальского буддизма, бывший член парламента и губернатор Северной провинции, отметил:

Это социологический и психологический факт, что сингалы, особенно Сангха, ищут повод для гордости после трех десятилетий унижения под руководством доморощенного тамильского вооруженного восстания, возглавляемого недоучкой. ТЛТЭ не только были близки к разделению государства, но и были почти успешны в демонтаже гегемонистского мышления большинства сингальской политики. Сингалы как региональное и глобальное меньшинство гордятся своей стойкой стойкостью в сохранении Ланки как сингальско-буддийского государства большинства даже после примерно 450 лет суровой европейской колонизации. То, что ТЛТЭ со своей ужасной политикой пыталось изменить, было не только унитарный характер Ланки, но и историзированная сингальско-буддийская этнорелигиозная национальная гордость. Сангха как прямые получатели и бенефициары преодоления таких онтологических неуверенностей стали естественными чемпионами нового порядка, который не только сотрет такой позор, но и восстановит всеобъемлющий контроль (Raghavan 2013).

Существует также культурный вопрос о том, будет ли возможно полное признание в обществе, основанном больше на стыде, чем на вине. Общества, где были созданы КСП, имели сильное христианское влияние с акцентом на вину. Следует также отметить, что буддийская Сангха хранила молчание по этому вопросу, тогда как во время войны они были активны в вопросе борьбы с терроризмом.

Другой аргумент заключается в том, что привлечение к ответственности лишь вскроет старые раны и приведет к расколу, когда главной целью является исцеление и примирение. Утверждается, что привлечение к ответственности ведет к карательному правосудию, тогда как необходимо восстановительное правосудие. Правительство Раджапакса вместо этого отдавало предпочтение экономическому развитию и было открыто для обвинений в том, что они считали, что примирение лучше всего достигается через амнезию и строительство туалетов. Правительство не смогло, или действительно отказалось принять, простое требование семей пропавших без вести, например, узнать, что случилось с их близкими, особенно когда они были свидетелями того, как их забрали силы безопасности или как они сдались силам безопасности в конце войны. Требование заключается в правде и признании правды государством. Это было отражено в работе Консультативной рабочей группы в 2016 году. Те, кто выступал перед КРГ, неоднократно выдвигали этот пункт, а также настаивали на своем включении в механизмы переходного правосудия. Кроме того, они просили, чтобы механизмы не базировались в Коломбо и не работали на языке, незнакомом им.

Требование Шри-Ланки о подотчетности и переходном правосудии сталкивается с барьером безнаказанности, который возводился годами, прикрываясь узким патриотизмом и национализмом. Это оставляет Совет по правам человека в Женеве единственным форумом, где аргументы в пользу переходного правосудия воспринимаются всерьез и, по возможности, продвигаются в плане реализации. Иную точку зрения представляет д-р Кумаравадивел Гурупаран, член-основатель и со-спикер Форума гражданского общества тамилов, который утверждает:

Необходимо понимать ограничения СПЧ ООН в рассмотрении преступлений, совершенных во время войны (в отличие от рассмотрения продолжающихся нарушений прав человека). Должна быть улучшена координация между работой ООН в Шри-Ланке, в Женеве, где находятся правозащитные органы, и в Нью-Йорке, где находится Совет Безопасности. Опыт Шри-Ланки поучителен в том, как различные агентства ООН работают вразнобой. ООН в Шри-Ланке действует так, как будто выводы УВКПЧ не имеют значения для ее работы. Например, в настоящее время она сотрудничает с режимом Раджапакса по вопросу приведения законодательства Шри-Ланки о борьбе с терроризмом в соответствие с международными стандартами в области прав человека, вопрос, который совершенно не интересует правительство Шри-Ланки. Необходимо серьезно задуматься о необходимости общей стратегии между различными агентствами ООН в отношении взаимодействия со Шри-Ланкой (Guruparan 2021).

Кроме того, международное сообщество ввело запреты на поездки для ведущих членов сил безопасности, включая генерала Шавендру Сильву, ныне начальника Объединенного штаба обороны и бывшего командующего армией, и Камала Гунерагне, секретаря обороны, а также строгую проверку персонала вооруженных сил Шри-Ланки для участия в миротворческих операциях ООН. Местные и международные организации гражданского общества и правозащитные группы также призвали к применению универсальной юрисдикции, последним примером чего является призыв к аресту бывшего президента Готабая Раджапаксы правительством Сингапура.

6.1. Международное измерение

Международный интерес и давление в пользу примирения и подотчетности сосредоточились на Совете по правам человека ООН. В 2009 году была принята резолюция, которая поддержала позицию правительства Шри-Ланки, а впоследствии, с 2012 года, все резолюции призывали правительство Шри-Ланки выполнить свои обязательства по обеспечению подотчетности и переходного правосудия. Резолюции после 2012 года были основаны на информации от активистов местного гражданского общества, которые также ездили на сессии Совета для лоббирования государств-членов и проведения параллельных мероприятий.

Усиление давления на правительство Шри-Ланки можно объяснить интересом Соединенных Штатов к делам Совета и продвижением резолюции 2012 года, а также Резолюции 30/1 в 2015 году (Van Schaack 2021a). В интервью с Бет Ван Шаак 8 февраля посол США в Совете по правам человека изложила причины интереса США к резолюции по Шри-Ланке следующим образом:

Почему Соединенные Штаты проявили такой интерес к продвижению переходного правосудия в Шри-Ланке во время вашей работы?

Когда в апреле 2011 года был опубликован доклад Группы экспертов ООН, доказательства были настолько явными и убедительными, что мы почувствовали невозможность не отреагировать, если бы мы смогли найти творческий способ добиться успеха в СПЧ. Явные и существенные доказательства военных преступлений и преступлений против человечности, совершенных в последние дни гражданской войны в Шри-Ланке, просто не могли быть проигнорированы.

Другое важное и шокирующее измерение доклада касалось провала агентств ООН на местах в Шри-Ланке в отношении их ответственности за защиту гражданских лиц. Также имелись веские доказательства усилий персонала ООН по подавлению сообщений о зверствах со стороны гражданских лиц на местах. Эти провалы ООН послужили значительной мотивацией для установления истины. В свете фактов, изложенных в докладе, делегация США просто почувствовала себя обязанной поддержать процесс переходного правосудия в Шри-Ланке, и это побудило нас проявить творческий подход к имеющимся в нашем распоряжении дипломатическим инструментам.

Как Соединенным Штатам удалось создать столь разнообразную коалицию государств для поддержки ранних резолюций по Шри-Ланке?

Мы знали, что создать выигрышную коалицию по делу Шри-Ланки будет очень сложно. Голосование свелось к 24 голосам поддержки, что было «магическим числом» в органе с 47 членами. Но, как оказалось, только 15 проголосовали против и восемь воздержались. Мы получили значительную поддержку от Африканской группы, в том числе от Бенина, Камеруна, Маврикия и Нигерии.

Чтобы добиться такого уровня поддержки, самым важным элементом нашей дипломатии было акцентирование внимания на будущем Шри-Ланки, а также на ценности и необходимости правды для того, чтобы Шри-Ланка могла преодолеть зверства своей гражданской войны и двигаться к мирному будущему. Кроме того, на более прагматичном уровне, с первой резолюцией по Шри-Ланке мы использовали необычный механизм, пункт 2 повестки дня, чтобы призвать правительство Шри-Ланки провести расследование с консультативной и технической поддержкой Управления Верховного комиссара по правам человека. Этот подход, а не конфронтационный, был новой тактикой, которая ранее не применялась. Кооперативный тон резолюции был важной частью того, почему некоторые делегации смогли поддержать резолюцию. Принимая поэтапный подход, с умеренным и взвешенным ответом на ситуацию, когда правительству Шри-Ланки предлагалось взаимодействовать при поддержке Верховного комиссара ООН, больше стран смогли присоединиться (Van Schaack 2021b).

Позиция администрации Трампа в отношении Совета привела к тому, что США заняли выжидательную позицию в его обсуждениях. Маловероятно, что это сохранится, и США возьмут на себя ведущую роль в основной группе по Шри-Ланке в сентябре 2022 года, когда текущая Резолюция 46/1 от 2021 года должна быть продлена или заменена новой резолюцией. Неудача в любом случае приведет к исключению Шри-Ланки из повестки дня Совета.

Другим ключевым государством в Совете является Индия, которая голосовала за резолюции по Шри-Ланке, но в остальном воздерживалась. Воздержание Индии имеет ключевое значение, учитывая геополитическую и внутреннюю политическую реальность, усиленную ее конкуренцией с Китаем, который неизменно голосует в поддержку правительства Шри-Ланки, а также влиянием Индии среди афро-азиатских государств. Индия, в частности, заинтересована в том, чтобы правительство Шри-Ланки продвигалось вперед в вопросе значительного распределения полномочий тамильскому меньшинству как политического урегулирования этнического конфликта. Тринадцатая поправка к конституции Шри-Ланки, которая предусматривает это, является следствием индо-ланкийских соглашений, достигнутых в 1987 году между двумя странами. В настоящее время, учитывая экономическую ситуацию в стране, поддержка Индии Шри-Ланке имеет решающее значение, и обеспечение воздержания Индии, если не голоса в пользу резолюции, будет иметь решающее значение. Это может зависеть от того, как будет решен вопрос о китайском корабле военно-морской разведки, который должен пришвартоваться в порту Хамбантота в Шри-Ланке в третьей неделе августа 2022 года. Индия категорически против того, чтобы корабль пришвартовался в Шри-Ланке. В то время как Индия оказала неоценимую помощь Шри-Ланке в ее нынешнем политическом и экономическом кризисе, Китай является ключевым кредитором Шри-Ланки, и его помощь необходима в реструктуризации долга Шри-Ланки.

Посол США Донахоу охарактеризовал благоприятную позицию Индии по резолюции 2012 года следующим образом:

Каково значение того, что Индия проголосовала за резолюции?

Трудно переоценить значение поддержки Индии в этом случае. Во-первых, поддержка Индии показала, что дело было достаточно серьезным, чтобы его нельзя было игнорировать, даже с учетом политической динамики, которую оно могло вызвать в регионе и внутри страны. Во-вторых, это сигнализировало о новом потенциале подхода, поощряющего правительства к взаимодействию с правозащитными механизмами ООН. Поддержка Индии означала, что тон резолюции был достаточно разумным, чтобы ее было трудно отклонить на основании того, что она была слишком осуждающей с самого начала (Van Schaak 2021b).

В 2021 году Индия воздержалась. По словам Паванкумара Бадхе, первого секретаря Постоянного представительства Индии в Женеве, решение Индии воздержаться от голосования по резолюции было основано на двух факторах, которые необходимо было учитывать:

Одно — это наша поддержка тамилов Шри-Ланки в обеспечении равенства, справедливости, достоинства и мира. Другое — обеспечение единства, стабильности и территориальной целостности Шри-Ланки. Мы всегда считали, что эти две цели взаимно поддерживают друг друга, и прогресс Шри-Ланки лучше всего обеспечивается одновременным достижением обеих целей (PTI 2021).

Попытки правительства Шри-Ланки придать глобальный оборот вопросу переходного правосудия в Шри-Ланке, превратив дебаты в вопрос «Глобальный Север против Глобального Юга», подчеркивая национальный суверенитет и поднимая призрак доктрины Ответственности за защиту, в основном потерпели неудачу, даже несмотря на то, что модели голосования по резолюциям отражают предвзятость Север-Юг. Например, последняя Резолюция 46/1 от марта 2021 года имела 11 стран, проголосовавших против нее — Бангладеш, Боливия, Китай, Куба, Эритрея, Пакистан, Филиппины, Российская Федерация, Сомали, Узбекистан и Венесуэла. Четырнадцать стран воздержались — Бахрейн, Буркина-Фасо, Камерун, Габон, Индия, Индонезия, Япония, Ливия, Мавритания, Намибия, Непал, Сенегал, Судан и Того. Резолюция была принята 22 голосами, при этом Кот-д'Ивуар, Фиджи, Малави, Маршалловы Острова и Республика Корея были странами за пределами Европы и Латинской Америки, проголосовавшими за ее принятие (Op cit. UN Resolution 46/1).

Комментируя принятие резолюции 2021 года, министр иностранных дел Шри-Ланки заявил, что резолюция была внесена странами, поддерживаемыми западными державами, которые хотят доминировать над Глобальным Югом (Al Jazeera 2021).

Следует отметить, что, поскольку Шри-Ланка не является стороной Римского статута, любое дело в Международном уголовном суде потребует резолюции Совета Безопасности ООН, санкционирующей такой шаг. Это, скорее всего, столкнется с вето России и Китая. Даже в разгар войны Шри-Ланка не обсуждалась в Совете Безопасности.

7. Недавние события

Недавние события в Шри-Ланке косвенно вновь выдвинули на первый план вопрос о переходном правосудии и подотчетности.

Президентские выборы 2015 года, которые привели к поражению президента Махинды Раджапаксы в его стремлении к беспрецедентному третьему сроку, высветили вопрос подотчетности за военные преступления и преступления против человечности, особенно среди тамильской общины, а также за коррупцию в остальной части страны. Хотя были предприняты некоторые меры в отношении первого путем создания двух механизмов примирения, прогресс в отношении второго был незначительным. В марте этого года, 2022, начались протесты против президента Готабая Раджапаксы, подчеркивающие ответственность за финансовую коррупцию, и к середине июля он был вынужден бежать из страны и впоследствии уйти в отставку перед лицом массовых протестов.

Протестное движение, или «Арагалая», представляет собой неиерархическое движение разрозненных сил, и оно было отмечено своей инклюзивностью и представительностью всех общин, этнических групп и религий. Например, они отметили конец войны на Галле Фейс, главной площадке их протеста. Однако люди из преимущественно тамильских северных и восточных районов не участвовали так активно, как остальная часть страны. Аргумент заключается в том, что, когда север и восток страдали от острой нехватки и репрессий, особенно в течение тридцати с лишним лет войны, остальная часть страны была относительно невозмутима. Кроме того, политическое урегулирование этнического конфликта и продвижение переходного правосудия не занимали высокого места в политических требованиях протестующих. Однако ожидается, что, как только начнется серьезное обсуждение конституционной реформы и, по сути, нового общественного договора, переходное правосудие будет включено в повестку дня. Тем временем группы диаспоры и международные неправительственные организации должны продолжать поддерживать этот вопрос.

Нынешнее пребывание Готабая Раджапаксы в Сингапуре привело к тому, что базирующаяся в Южной Африке Международная группа по установлению истины и правосудия под руководством бывшего Верховного комиссара ООН по правам человека Ясмин Сука написала правительству Сингапура с призывом применить универсальную юрисдикцию в отношении Раджапаксы. В интервью телеканалу Al-Jazeera она сказала:

Мы считаем, что ему есть что ответить. В юридической жалобе утверждается, что Готабая Раджапакса совершил грубые нарушения Женевских конвенций и нарушения международного гуманитарного права и международного уголовного права во время гражданской войны в Шри-Ланке, которые включают убийство, казнь, пытки и бесчеловечное обращение, изнасилование и другие формы сексуального насилия, лишение свободы, причинение тяжкого телесного и психического вреда и голодание.

Готабая в сентябре 2008 года приказал немедленно вывести Организацию Объединенных Наций и гуманитарные организации из зоны боевых действий, чтобы гарантировать, что не будет свидетелей резни, учиненной [тамильским] гражданским лицам армией Шри-Ланки. Наше ходатайство генеральному прокурору призывает к аресту, расследованию и предъявлению обвинения Готабая Раджапаксе. Такова основа нашего дела (Al Jazeera 2022).

8. Заключение

В Шри-Ланке должны произойти реальные сдвиги, когда мнение большинства выйдет за узкую националистическую парадигму, чтобы осознать важность подотчетности для примирения и ключевую роль примирения для национального единства и процветания. Этому серьезно препятствовало сокращение пространства для деятельности гражданского общества из-за запугивания со стороны служб безопасности и разведки, а также в целом конфронтационная роль режимов Раджапакса по отношению к гражданскому обществу. Нынешнее правительство Викрамасингхе также проявляло подобные тенденции, когда оно выселило демонстрантов с их основной площадки на Галле Фейс Грин в Коломбо 22 июля 2022 года.

Правительство сменилось, и кризис в стране беспрецедентен по своему масштабу и серьезности. Вопросы, находящиеся на переднем плане политического дискурса, касаются не подотчетности за военные преступления, а скорее краж и грабежей, а также жестокости правительства в применении силы против невинных протестующих. Следовательно, как и везде, переходное правосудие, если оно должно состояться, должно поддерживаться давлением на национальную и международную повестку дня в то же время. Проекту по обеспечению подотчетности в Управлении Верховного комиссара должно быть дано время для выполнения своей работы и сообщения о прогрессе, которого он достигает в этом отношении, жертвам и их семьям в Шри-Ланке. Тамильское политическое представительство в Шри-Ланке должно определить взаимосвязь между политическим урегулированием конфликта и требованием переходного правосудия в плане подотчетности за предполагаемые военные преступления и преступления против человечности. Следует ли отдавать приоритет одному над другим, или возможен компромисс между ними? Тенденция заключалась в том, чтобы подчеркивать важность политического урегулирования и игнорировать примирение между ним и требованием подотчетности и переходного правосудия.

Успех переходного правосудия в Шри-Ланке будет зависеть от того, признает ли правительство дня его важность и ценность, а народ Шри-Ланки — что их неспособность сделать это обречет их на повторение истории. По крайней мере, как выжившие жертвы и члены семей погибших неоднократно говорили Консультативной рабочей группе по механизмам примирения, они хотят признания государством того, что с ними произошло. И с остальными из нас. ■

Сокращения

COA – Сертификат об отсутствии

CTF – Консультативная рабочая группа по механизмам примирения

GOSL - Правительство Шри-Ланки

LTTE – Тигры освобождения Тамил-Илама

IIGEP - Независимая международная группа видных деятелей

ITJP – International Truth and Justice Project

LLRC – Комиссия по изучению уроков и примирению

UNHCR – Совет ООН по правам человека

Список литературы

Al Jazeera. 2021. “Пояснение: Что означает резолюция СПЧ ООН для Шри-Ланки”. 25 марта. https://www.aljazeera.com/news/2021/3/25/what-does-un-human-rights-resolution-mean-for-sri-lanka

______. 2022. “Правозащитная группа добивается ареста экс-президента Шри-Ланки в Сингапуре”. 24 июля. https://www.aljazeera.com/news/2022/7/24/rights-group-seeks-arrest-of-former-sri-lanka-president

Anketell, Niran. 2013. “Hijacked Justice? Truth and reconciliation in Sri Lanka.” Open Democracy. 3 декабря. https://www.opendemocracy.net/en/opensecurity/hijacked-justice-truth-and-reconciliation-in-sri-lanka/

Arthur, Paige. 2009. “How “Transitions” Reshaped Human Rights: A Conceptual History of Transitional Justice.” Human Rights Quarterly 31, 2: 321-367.

Asian Human Rights Commission. 2008. “Шри-Ланка: Члены IIGEP поддерживают свое заключительное публичное заявление”. 4 мая. http://www.humanrights.asia/news/forwarded-news/AHRC-FPR-010-2008/

Centre for Policy Alternatives: CPA. 2015a. “Benchmarks and Issues to Consider when Exploring Transitional Justice in Sri Lanka.” Discussion Note (March 2015).

______. 2015b. “Transitional Justice in Sri Lanka and Ways Forward.” Discussion Paper (30 июля 2015 г.).

______. 2020. “Помилование по делу об убийстве в Мирувиле: Шри-Ланка в поисках правосудия”. Комментарий (апрель 2020 г.).

______. 2021. “Revisiting Ten Emblematic Cases in Sri Lanka: Why Justice Remains Elusive.” Январь 2021 г.

Consultation Task Force: CTF. 2016. “Final Report of the Consultation Task Force Reconciliation Mechanisms – Volume Ⅰ – Sri Lanka.” https://missingpersons.icrc.org/library/final-report-consultation-task-force-reconciliation-mechanisms-volume-i-sri-lanka

De Alwis, Rhadeena, and Niran Anketell. 2015. “A Hybrid Court: Ideas for Sri Lanka.” South Asian Centre for Legal Studies (SACLS).

Fonseka, Bhavani. 2015a. “Ideas for a Road Map for Truth and Justice in Sri Lanka.” Groundviews. 19 января.

______. 2015b. “The Need for a Comprehensive Reparations Policy and Package.” Centre for Policy Alternatives (CPA).

Fonseka, Bhavani, and Luwie Ganeshathasan. 2016. “Hybrid vs Domestic: Myths, Realities and Options for Transitional Justice in Sri Lanka.” Centre for Policy Alternatives (CPA).

Fonseka, Bhavani (ed.). 2017. Transitional Justice in Sri Lanka: Moving Beyond Promises. Коломбо: Центр политических альтернатив (CPA).

Gowing, Richard. 2013. “War by Other Means? An Analysis of the Contested Terrain of Transitional Justice under the ‘Victor’s Peace’ in Sri Lanka.” London School of Economics Working Paper 13, 138: 1-39.

Gunatilleke, Gehan. 2015. Confronting the Complexities of Loss: Perspectives on Truth, Memory and Justice in Sri Lanka. Коломбо: Law and Society Trust.

Guruparan, Kumaravadivel. 2021. “Sri Lanka’s Evasion of Accountability Tests the limits of the international human rights system.” Just Security. 1 марта. https://www.justsecurity.org/74987/

Haniffa, Farzana, Harini Amarasinghe, and Vishaka Wijenayake. 2015. “Where Have All the Neighbours Gone? Aluthgama Riots and its Aftermath: A Fact Finding Mission to Aluthgama, Dharga Town, Valipanna and Beruwela.” Report of Law and Society Trust.

Human Rights Watch. 2021. “Sri Lanka: Landmark UN Resolution Promotes Justice.” 25 марта. https://www.hrw.org/news/2021/03/25/sri-lanka-landmark-un-resolution-promotes-justice

International Commission of Jurists. 2012. “Authority without Accountability: The Crisis of Impunity in Sri Lanka.” https://www.refworld.org/pdfid/50ae365b2.pdf

International Crisis Group. 2011. “Reconciliation in Sri Lanka: Harder than Ever.” Crisis Group Report 28.

Leebaw, Bronwyn Anne. 2008. “The Irreconcilable Goals of Transitional Justice.” Human Rights Quarterly 30, 1: 95-118.<

Авторы

Различные исследователи из Университета Корё, Academia Sinica/Asian Barometer, Центра политических альтернатив.

EAI оказал поддержку в виде верстки и корректуры при подготовке отчетов.

■ Верстка: Hansu Park Младший научный сотрудник

    По вопросам: 02 2277 1683 (доб. 208) | hspark@eai.or.kr